Случилось в один день поутру мне сидеть в гостиной с работой. Входит один из племянников и, подошедши ко мне, поздоровался и, не помню, что-то сказал на ухо, не хотя говорить при лакее. Я ему сказала, чтоб вперед этого не делал — батюшка не любит, чтоб шептали. — «Да ведь его здесь нет!» — «Мне все равно, здесь ли он или нет, я и без него не хочу делать ему неугодного!»
Он с удивлением на меня посмотрел.
«Ваше повиновение и осторожность меня удивляют». — «Кажется, дивиться нечему. Вам тому только можно б было удивляться, ежели бы я не вела себя так, как должно, и не поступала по тем правилам, какие я в здешнем доме получила». Входит Елисавета Васильевна и тут же садится. Племянник ее что-то с ней начал говорить очень тихо, а я, приметя, что могу помешать, вышла вон и через несколько времени опять пришла и села за работу. Елисавета Васильевна подошла ко мне и, ни слова не говоря, начала меня обнимать и целовать, и называла меня неоцененной своей дитятей, и я, отвечавши на ее материнские ласки, со слезами сказала: «И вы — моя неоцененная мать и благодетельница!» Наступил час обеда, и сели за стол. Я приметила, что мой благодетель на меня неприятными глазами смотрит. Я тотчас догадалась, что, верно, он как-нибудь видел, как мне на ухо говорили. Отобедавши, я обыкновенно ходила к нему в кабинет. Вошедши за ним, я спросила: «Здоровы ли вы?» — «Я здоров. Что вы мне скажете, как утро провели, весело ли?» Я сказала: «По обыкновению, очень хорошо». Он очень пристально посмотрел на меня и спросил: «Больше вы мне ничего не скажете?» — «Нет, батюшка, нечего сказать. Мне кажется, вы мной недовольны, то сделайте милость, — скажите мне!» — «А вы сами не знаете ничего?» И у меня как будто какая тягость на языке сделалась, что я, зная свою вину, не хотела признаться и повторила прежний ответ. «Так мне и спрашивать нечего! Извольте идти и приниматься за работу! Нам с вами сегодня говорить нечего!» И так я ушла и сама себя внутренне бранила, для чего я не сказала, и решилась вечером сказать. Пришел и вечер. Я пошла с ним проститься и испросить благословения, что я и всегда делала. Он очень сухо со мной простился и не благословил, а мое упорство продолжалось, и, опять ничего не сказавши, ушла и легла спать, но целую ночь не могла спать, так меня мучила неискренность моя! Вставши поутру рано, не заходя ни к кому, прямо в кабинет пришла и со слезами бросилась к нему: «Отец мой, я вас огорчила и знаю — чем, но я не виновата» — и рассказала все ему и уверяла его, что всю правду открыла «Я не выйду от вас! Спросите у него, как было, и точно ли так, как я вам сказала!» Он обнял меня и сказал: «Я верю тебе, друг мой, и хвалю тебя за благоразумие твое. Но для чего ты не хотела мне сказать?» — «Я сама не знаю; простите меня, я довольно наказана мучением, которое мне спать не дало всю ночь». — «Вот, мой друг, ты и это испытала, как дурно скрывать от тех, которыми ты дорожишь. И я не меньше тебя беспокоился, но теперь все кончилось, и я уверен, что это последний раз». Я спросила у него: «Кто вам это сказал?» — «Никто. Я сам видел, стоя у дверей. Знай, моя любезная, мои глаза и уши всегда там, где ты».
