При первом знакомстве, которого я так жаждал, на меня особенно сильное впечатление произвела жена Горького — Екатерина Павловна Пешкова. Молодая, изящная, целиком проникнутая той тонкой, русской интеллигентностью, равную ко торой трудно найти, она как — то особенно выделялась на фоне несколько пролетарской обстановки дома и обихода жизни. При этом в простоте ее обращения не чувствовалось ни малейшей искусственности и деланности. Это первое впечатление мое не изменилось на протяжении многих лет знакомства с трогательно самоотверженной деятельностью Екат[ерины] Павловны в качестве заведующей помощью политическим ссыльным (“Политическим Красным Крестом”[285]). Во все время своей нелегкой, а подчас щекотливой общественной деятельности, она проявляла все лучшие свойства своей тонкой, благородной натуры.
Сам Горький, входивший в то время в полосу такой славы, которая могла бы вскружить голову всякому другому — как это через много лет случилось со столь талантливым мужичком Есениным, — был как — то сдержан и несколько угрюм.
Мы мало знали о его прошлом. Не знали о покушении 20-летнего Горького на самоубийство. Знали только, что судьба не баловала его и что ему пришлось пройти суровый путь жизни, пока он не обратил наконец на себя внимание читающего мира. Еще меньше знали о том, что привело его к покушению на себя, какие глубокие внутренние переживания толкнули его на это. Какая жажда искания “правды” и “смысла жизни” была в этом человеке.
Для нас всех М. Горький был восходящей звездой, готовой затмить всё и всех. Держался Горький просто, как бы не допуская преувеличения по отношению к нему. Я ушел под впечатлением какого — то смешанного чувства: радости и грусти. Я был рад, что познакомился с человеком, каждый рассказ которого вводил нас в новый, мало известный нам мир обездоленных людей, озаренный ярким светом любви и сочувствия. Автор сам был один из них. Он ничего не выдумывал. Он изображал жизнь и заражал нас своими чувствами. Он становился кумиром молодежи. Его песни о соколе и буревестнике[286] были у всех на устах. Он казался глашатаем затаенных стремлений к свободе. В нем начинали видеть руководителя жизни. Внешне он мало походил на воображаемого героя. Скорее длинный, чем высокий, с вздернутым широким носом, он мало был похож на знаменитого писателя и еще менее на “учителя жизни”, как многие были готовы видеть такового в нем. Тогда он и не чувствовал себя таковым. Проста и ласкова была его беседа, и что — то сильно притягивало к нему.
А в то же время он казался чуждым и неподходящим к той обстановке жизни, в какую он попал.
Его тонкая измученная душа чувствовала музыку, и у меня висит его портрет от 1902 г. с надписью: “На память с благодарностью”, очевидно, за музыку. На десятилетнем юбилее Московского трио в сезоне 1902 — 903 гг. Горький сидел в ложе с моими родителями в большой зале Московской консерватории, и я был вдвойне рад его присутствию.
С постановкой “На дне” Художественным театром слава Горького достигла апогея[287]. Все это уже не влияло на писателя. Жизнь его закалила. Он знал ее настоящую цену и оставался самим собою, где бы он ни находился. Шаляпин, его приятель, находясь на вершине славы, завидовал Горькому. После одного бенефиса своего, давшего ему 12 ООО рубл. сбору, Шаляпин в ресторане со слезами на глазах говорил Горькому: “Как мучительно сознавать, что несешь свое искусство той сытой толпе, которая может заплатить 10 р. за место и 100 р. за ложу, а там за стенами театра та голодная толпа, которой это искусство насущно необходимо. Ты, Алексей Максимович, трогаешь души миллионов людей своими в душу проникающими писаниями, а мы?” И он махнул рукой. Несомненно, что Максим Горький будил совесть у людей.
Театр, театральная среда и все соблазны, какие они несут с собою, не миновали Горького. Они внесли раздор в семью. Екатерина Павловна осталась одна с сыном. Горький надолго уехал в Италию [288]. Наша последняя встреча была в апреле 1920 г. при совершенно исключительных условиях. Он, конечно, и до того много раз бывал в России, но мне с ним не приходилось встречаться, или же встречи были мимолетные. А в апреле, кажется 23‑го, был день рождения Ленина [289]. Ему минуло 50 лет, и “партия” решила торжественно отпраздновать этот день, тем более что сам Ленин говорил: “Стыдно жить после 50 лет”.
