Мы с братом крепко спали. Нас разбудил доносившийся с перрона визгливый голос продавца горячего кофе. Это произошло спустя три часа на станции Сан Бенедетто дель Торонто. Мы, как сумасшедшие, почти на ходу выскочили из поезда. Было 6 часов утра. У нас нашлось лишь несколько медных монет. На них, конечно, нельзя было купить билеты до Реканати. Нам, естественно, оставалось только одно — отправиться домой пешком. И тогда, оторвав взгляд от соблазнительного горячего кофе (монетки решено было потратить в полдень), мы двинулись в путь.
Июньское солнце палило нещадно, а мы устало брели по пыльной дороге. Иногда какой-нибудь добрый крестьянин подсаживал нас к себе на тележку, запряженную ослом. Осел тащился почти так же медленно, как мы, зато какая это была благодать — отдохнуть немного, устроившись среди мешков с навозом, по соседству с серпами. В пути мы дважды заходили в остерию и чувствовали себя совсем взрослыми, когда заказывали по куску хлеба и стакану вина на каждого. К несчастью, эффект был неполным, потому что сначала нам непременно надо было справиться о цене и поупражняться немного в устном счете.
В 6 часов вечера мы добрались наконец до дома. Грязные, голодные, со сбитыми в кровь ногами, близкие к обмороку.
— Никогда больше, — плакал я, уткнувшись матушке в колени, — никогда больше я не уйду из дома, чтобы петь где-то!
Никогда!
Я подрос, и люди не предлагали мне больше конфет, когда хотели, чтобы я спел им. Правда, я и сам уже давно перестал ждать, когда меня попросят об этом. Пение доставляло мне столько радости и стало такой необходимостью, что порой я просто с трудом сдерживал себя, чтобы не запеть. Боюсь, что это может показаться столь же банальным, как то, что пишут обычно о детстве певцов голливудские сценаристы, но судьбе угодно, чтобы это и в самом деле было именно так.
Я пел дома, на улице, но больше всего я любил подниматься на колокольню: удивительно чистый воздух как бы колыхался там над равниною крыш, и я пел во весь голос. Отсюда и пошло мое прозвище, которое я получил в детстве, — «Соловей с колокольни». Оно так и осталось за мной в Реканати на всю жизнь.
Кроме маэстро Лаццарини, который терпеливо занимался со мной в хоре, никто особенно не обращал внимания на мой голос. Занятие в хоре к тому же считалось, побочным делом. Никто никогда у нас не думал, что пение может составить карьеру (хотя во мне такая упрямая надежда жила); пройдет немного времени, я окончу начальную школу, займусь какой-нибудь торговлей, и это будет все, что ждет меня в жизни. Что же касается моих родителей и друзей, то они считали, что пение — это моя забава, развлечение, даже причуда; оно оберегает меня от дурных увлечений и, главное, — это падежное «сфого». А это, разумеется, было самым важным, потому что итальянцу чрезвычайно необходимо иметь «сфого» — умение отвести душу, дать выход накопившимся чувствам или просто хорошую встряску нервам. «Беньямино отводит душу», — снисходительно говорили люди, когда слышали, как я, возвращаясь из школы, вывожу горловыми трелями «Таитум эрго».
В Италии вообще не принято растить ребят скромными и молчаливыми. Их не учат скрывать свои чувства и сдерживать душевные порывы. Напротив, еще раньше, чем принято обычно (и это делают даже те родители, которые никогда не читали книг по детской психологии), ребят побуждают свободно и откровенно выражать свои чувства, раскрывать душу, делиться всем — будь то плохое или хорошее. Потому что если это хорошее, то зачем подавлять его или прятать? А если плохое, то от него тогда легче избавиться. Ведь плохое может оказаться опасным ядом, и его надо удалять, как гной из нарыва. Во всяком случае, любая возможность так или иначе отвести душу всегда на пользу человеку. Это своего рода предохранительный клапан в нервной системе. Умение отводить душу, приобретаемое еще в детстве, становится у нас, итальянцев, нашей второй натурой. Мы можем взрываться от гнева, вспыхивать от радости, гореть от возбуждения, но как только мы начинаем кричать или петь, мы сразу же приходим в равновесие. Я понимаю, что тем, кто не знает Италии, это может показаться странным, но я убежден, что нам это помогает не терять голову и, во всяком случае, сохраняет хорошее настроение.
Пению суждено было составить мою карьеру, заполнить всю мою жизнь. Но родные нисколько не ошибались, когда считали, что это мое «сфого». По сути, так оно и было. Даже сейчас порой, если я злюсь почему-либо, стоит мне открыть рот и взять несколько нот, запеть ну хотя бы:
Та иль эта — я не разбираюсь,
Все они красотою, как звездочки, блещут...[5]
и я сам изумляюсь, как быстро проходит мой гнев, и я успокаиваюсь. Или когда порой бывает просто хорошее настроение, когда я выигрываю, например, в покер на семейном турнире, радость моя почти всегда выражается какой-нибудь фразой из «Сердца красавицы» или каким-нибудь другим мотивом, который приходит мне на ум.
