В Клубе этого не было, известность его росла и у нас, и за рубежом. В него вошли и наследники художников, семья Родченко-Степановой, дочь Лентулова, семья Древина – Удальцовой, Митурич – Хлебниковой. Появились и зарубежные члены: Н. Д. Лобанов-Ростовский, Джеймс Баттервик, Алекс Лахман и др. Аукционные дома «Сотбис», «Кристис», «Филлипс» стали приглашать меня в Лондон для экспертных заключений и лекций о русском искусстве, художественном рынке России, его истории. До сих пор в «Сотбис» находят тексты первых за всю историю СССР моих лекций по истории собирательства от времен Ивана Третьего до восьмидесятых годов XX века. Два года подряд с Д. В. Сарабьяновым мы летом читали лекции в «Сотбис» о русском искусстве. Не бесплатно, как и экспертиза. Моя основная помощница Виктория Червиченко, человек неуемной энергии и выносливости, тоже ездила за рубеж с выставками, брала на себя самую неблагодарную, подчас тяжелую работу. Я до сих пор ей за это признателен, как и другим сотрудницам Марине Мишиной и Марине Аджубей.
Еще с 1989 года, находясь на излечении в Азербайджане после постигшей меня катастрофы, я стал писать стихи, не шуточные экспромты, как прежде, а лирические. Это позволяло отвлечься от суетной повседневности, сосредоточиться, задуматься о чем-то важном, выстраданном, объяснить себе и близким свои терзания. Пополнялся дарами и закупками фонд Музея современного искусства – первой такого рода инициативы в СССР. Директором его был назначен Василий Алексеевич Пушкарев, легендарный руководитель в прошлом Русского музея свыше двадцати лет. Я помогал ему как его заместитель, зная, может быть, несколько лучше неофициальное искусство. Мы закупали и получали в дар не только работы девяностых – сороковых годов, но и послевоенные, и «нонконформистское» искусство.
Деньги на организацию этого музея выделил лично Д. С. Лихачев из нелепой суммы, полученной от проведенных Фондом двух лотерей. Они привлекли массу участников и, по слухам, принесли 80 миллионов рублей прибыли. Пятьдесят из них Лихачев отдал для музея, не обратив внимания на сопротивление аппарата Фонда, особенно зампредов. Работы для музея отбирала авторитетная комиссия искусствоведов и художников. Не помню точно полный состав ее, но участвовали Д. Сарабьянов, М. Бессонова, Н. Андронов, И. Голицын, Н. Нестерова, ряд других известных в искусстве мастеров; возглавлял В. Пушкарев, ассистировал я.
В финансовую сторону перечислений я не влезал, но в расценках, естественно, участвовал. Пушкарев с главбухом Фонда вели всю расчетную часть. Как впоследствии оказалось, заведующая бухгалтерией вступила в сговор с зампредом В. Новожиловым, и после «переворота» 1991 года оставшиеся немалые деньги эти «подельники» передали в руки Ходорковского якобы для сохранности под ничтожный процент. Девальвация рубля 1992 года превратила их в ничто. Музей «сдулся», коллекция из пятисот работ растворилась. Для меня это был самый большой удар в Фонде. Пушкарев вскоре умер. Я потерял к деятельности Фонда всяческий интерес.
Сосредоточился в это время я не только на «текучке» – выставках, бесконечных совещаниях, организации Всесоюзного общества коллекционеров, – но и готовил к изданию второй том трехтомника «Коллекционеры СССР» по периоду собирательства искусства конца XIX – начала XX века. Времени на все не хватало. Оплата экспертиз и странная история с пропажей в Саутгемптоне скульптуры из моего собрания привели к тому, что независимо от моего желания английская сторона завела счет в лондонском банке, куда перечислила часть этих средств. Оставшуюся подавляющую сумму за украденную скульптуру перевела во Внешторгбанк на мое имя.
Лето 1991 года мы, как обычно, проводили с детьми и тещей на даче в Зеленоградской. Я еще не совсем оправился от аварии, ходил с палкой. 19 августа мы возвращались в Москву по Садовому кольцу, оно было безлюдно. Странно. Позвонил с дороги своему приятелю и услышал от него, что произошел государственный переворот, власть в руках ГКЧП, Горбачев в Крыму изолирован, «рулит» всем некий Янаев. Увидел я позднее в телевизоре и его опухшую и трусливую физиономию, дрожащие с похмелья руки. Мои знакомые из Комитета молодежных организаций охарактеризовали Янаева нелестно. Из членов комитета я слышал только о Павлове и Язове.
Поздно вечером того же дня мне позвонили из Кельна с вопросом, есть ли у меня виза. Ответил – есть. «Тогда немедленно поезжай в аэропорт, с таких, как ты, и начнут», – сказал мой давний приятель. Я же «лаял его матерно», как говаривал еще Иван Грозный. Такой же ответ дал и местному «доброжелателю». Теща моя, потерявшая отца-священника, была подавлена крайне. «Вера Ивановна, через три дня их арестуют», – твердо заявил я и не ошибся. Жалкие и безвольные трусы власть удержать не могли и кроме презрения иных чувств не вызывали. Теща поговаривала о жизни на даче с козой или коровой-кормилицей. Туда мы и вернулись.
