В это же время в Институте реализма братьев Ананьиных открылась выставка Нисского, куда взяли из нашего собрания работу Марке 1921 года. Когда он был в России в двадцатые годы, многие ленинградские художники оказались под его влиянием, особенно пейзажисты общества «Круг». Нисский – приверженец ОСТа тоже. Я же вспоминал свои первые годы обучения в кружке Клуба юных искусствоведов в ГМИИ. Несмотря на то что через три месяца после смерти Сталина с ликвидацией в ГМИИ чудовищной выставки «Подарки Сталину» были повешены первые работы импрессионистов (в интервью на эту тему с И. А. Антоновой она ошибочно называет время появления в музее работ импрессионистов 1974 год), нам, совсем юным любителям изоискусства, работы Марке показывали как крайнюю степень модернизма. С тех пор он мне запал в душу и память, и когда представилась возможность, то купил его этюд хорошего, но не лучшего «фовистского» времени на лондонском аукционе. ГМИИ отказал Институту реализма в работе Марке, они с радостью воспользовались моею. Судьба этого музея с названием «Институт» сложилась неудачно. Сейчас он прикрыт в связи с экономическими преступлениями его владельцев. Жаль, коллекция его примечательна.
Институт реализма собирался организовывать выставку «неофициального» искусства на основе нашей коллекции. Не случилось. Состоялась в 2019 году в Саратове, потом в провинциальных музеях области. Об этом позднее. А пока директор «реалистического» музея Надежда Степанова показывала коллекцию его – реализма, и иногда далеко не «соц», хорошей профессиональной живописи, отражающей жизнь и историю страны. Неплохо бы с этим разобраться непредвзято. Вечером в передаче «Следствие ведут знатоки» показывалась чушь о спекуляциях, частных коллекциях, хищениях, преступлениях – «страсти по антиквариату», полная непрофессиональная ахинея. Что я ей противопоставлял и в передачах, и в публикациях, и в практике выставок, уже написано. «И не оспаривай глупца».
В очередной приезд наших французских друзей – Ларисы из Чугуева и Хайнца со славянскими корнями из ГДР – мы после обильных застолий, но не возлияний всем семейством с внуками и внучками направлялись к речке Уче, где, не обращая внимания на легкий и скоро прошедший дождичек, купались в прозрачной речной воде неширокой подмосковной речки. Когда-то я чуть не утонул во время шторма у берегов Турции, позднее претерпел неимоверное отвращение к соленой воде Мертвого моря в Израиле, поэтому я не люблю плавать в море и не заплываю так далеко, как в юные годы. В бассейне, на пруду, в речке мне уютнее. Марина была неимоверно рада, глядя на плескавшуюся детвору. Ей так не хватало этого «сближения». Дачная жизнь иногда это позволяла. Мне на даче тоже легче писалось. Стресс снимала и Фаби – запустишь руку в ее густую шерсть, погладишь холку – посмотрит с благодарностью кареглазо, покрутит хвостом в знак довольства, скатится кубарем со ступенек, покусывая себя за распустившийся «султанчик» – пушистый, как у лисы, рыжий хвост, – знает, нравится мне это. Полегчает.
На даче я иногда перечитывал книги, знакомые по юности, открывал новые. Это были самые спокойные и долгие дни лета. Преодолев себя, пытался заново читать стихи Лермонтова. Не шло. Порой и вычурно и убого. Биография вообще малопривлекательна. Стих на смерть Пушкина актуален, искренен, вторая часть примитивна и по смыслу, и по речевым оборотам. Скажут, да кто ты такой, чтобы судить об общепризнанной классике? Для меня как раз общепризнанное и общеизвестное сомнительно. С юности. Оценки его безапелляционны, передаются из века в век. Но способность к самостоятельным суждениям, вкус оттачиваются не на третьестепенном и второразрядном. Я не могу простить Тютчеву не его в общем пакостной жизни, нерадивой службы, но стихи о декабристах. И подло, и глупо, и неумело. Поэт, написавший их, достоин не презрения, а забытья. И если «мысль изреченная есть ложь», то какого дьявола ее высказывать. Впрочем, все начиналось с благословения Фета. Мне неприятна проза Набокова,
биография до постыдных откровений. Усложненные и навязчивые, намеренно запутанные метафоры. Читаю Ремизова – ярко, путано, истерично, ни слова в простоте, турусы на торосах. Не согласен с высокой оценкой А. Ахматовой прозы Мандельштама, волчком перекрученная банальность. А что же вы читаете, Зоил? Да многое: Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Горького, Чехова, Некрасова, Блока, Маяковского (не всего), Есенина (отдельно) – далее везде, но выборочно, поштучно. Без Войновича, Аксенова, Мамлеева, Ерофеева, Пригова, Гробмана. С Окуджавой, Вознесенским, Ахмадулиной, Евтушенко. Полузабытыми поэтами тридцатых – сороковых.
С Булатом Окуджавой у меня была связана одна личная история, но об этом умолчу. Она никак не повлияла на мое сочинительство, но стала недолгой частью жизни.
