Таким образом, наша пресса нисколько не способствовала совершению займа посредством успокоения заграничной публики. Это было на руку большинству за границею, относившемуся с некоторым злорадством к тяжелому положению, в котором очутилась Россия. Вот, например, что доносил мне 8 января 1906 года (нового стиля) из Парижа наш финансовый агент Рафалович: «Les difficultès de la situation se manifestent très nettement dans l’attitude de la presse financière et Èconomique. Alors que M-r Paul Leroy Beaulieu (знаменитый финансовый деятель) – avec l’autoritè, que lui donne sa compètence toute spèciale, cherche a rassurer et a Èclairer le public et que M-r Kergell (редактор почтенного финансового журнала – „Revue Economique“) s’efforce d’agir dans le méme sens, il y a d’autres publications hebdomadaires qui se livrent а toutes les démonstrations q’inspire la haine autour d’un cadavre d’un ennemi».
«L’Economiste anglais dont l’animosité est chronique parle de l’ef-fochement de l’étalon d’or en Russie. Mal renseigné il annonce que la Russie est forcée de recevoir au cours forcé et a l’émission du papier monnaie non couvert. D’autres journaux racontent qu’une partie des ressources en or auraient été absorbées par des achats de fonds russes а l’étranger pour soutenir les cours». «La Russie est rèduite a faire des billets escomptables». «C’est le cris de guerre des ennemis du crèdit de la Russie».
Уже в ноябре месяце 1905 года положение денежного обращения стало весьма критическим, и я счел нужным держать в курсе дела комитет финансов. Комитет финансов с моего согласия поручил это двум своим членам В.Н. Коковцеву, бывшему министру финансов до 17 октября и оставившему этот пост по недоразумению без моего на то желания, и Шванебаху, бывшему до 17 октября министром земледелия и оставившему этот пост по моему желанию. Оба члена финансового комитета с министром финансов И.П. Шиповым следили за ходом операции с золотом и вообще операции государственного банка, но, конечно, ничего для улучшения дела предложить не могли.
Так как положение все ухудшалось, то я предложил Коковцеву, так как видел, что он желал бы поехать за границу, съездить в Париж попробовать сделать заем, хотя знал, что до разрешения мароккского вопроса заем невозможен. Посвящать членов финансового комитета в политическое положение дела я не считал возможным, а так как некоторые из них выражали мнение, что заграничный заем может быть возможен, то я и предложил Коковцеву съездить за границу, снабдив его надлежащими уполномочиями.
Он был в Париже в 20-х числах декабря 1905 года, переговорил с Рувье, но ему был дан известный мне заранее ответ, что до улажения мароккского дела заем сделать нельзя. Коковцев пожелал в Париже явиться к президенту Лубэ и просил на это разрешения. Разрешение помоему представлению было дано.
Согласно моему разрешению, Коковцеву удалось только получить 100 миллионов рублей авансом в счет будущего займа от банкиров, с которыми я вел переговоры о займе. Эти 100 милл. не могли оказать никакой помощи, так как в Берлине скоро наступал срок краткосрочным обязательствам, выпущенным еще до 17 октября Коковцевым; поэтому я просил его при обратном пути остановиться в Берлине, с тем чтобы постараться отсрочить эти обязательства на несколько месяцев, что им и было сделано, и при этом случае он являлся к Вильгельму. Ему удалось отсрочить, что, впрочем, было не трудно, так как германское правительство еще находилось в недоумении относительно моего образа действий по отношению внешней политики.
Ранее я имел случай рассказать, каким образом в Биорках в 1905 го– ду, как раз когда я, едучи в Америку переговаривать с японцами, остановился в Париже. Вильгельм сумел подвести нашего Государя и формально заключить за обоюдоподписанием и скрепою бывших с Ними высших сановников невозможный договор, ставивший Царя и Россию в самое непристойное положение относительно Франции и имевший целью охранить Германию русскою кровью от нападения как Франции, так преимущественно Англии, и как мне удалось аннулировать этот договор, но оставляя все-таки в перспективе желательность заключения такого договора, который бы объединил Россию, Германию и Францию в единое целое, держащее в руках судьбы, если не мира, то Европы. Это всегда была моя мысль и мой план, который так и не осуществился по недостатку прозорливости как нашей, так преимущественно Вильгельма. После аннулирования биоркского договора германское правительство, вероятно, охотно бы отказалось от Алжезираса и приняло бы тот путь, которого оно держалось в Париже, когда я возвращался из Америки, т. е. путь давления на Францию, дабы она приняла все условия Берлина, которые в результате водворили бы в Марокко такое же влияние немцев, как и французов.
