В конце концов Столыпин, все уступая и уступая, не только отказался от тех взглядов, которые министерство проводило при дебатах со мною и лицами одинаковых со мною мнений при обсуждении законопроекта о Генеральном штабе, но пошел еще дальше тех мнений, которые я высказывал по вопросу об истинном смысле основных законов по вопросам обороны. Совет установил положения, определяющие, какие вопросы, касающиеся обороны, должны вноситься в законодательные учреждения, какие нет, и в такой неопределенной форме, что теперь многие вопросы, которые по основным законам должны вноситься в Думу, могут не вноситься и прямо восходить на утверждение Его Величества. Но и этого мало.
Эти положения за скрепою того же Столыпина, Высочайше утвержденные, объявлены в собрании узаконений, и, следовательно, при кодификации законов государственною канцеляриею войдут в новое собрание законов. Наконец, по поводу запроса в Государственной Думе о незаконности последовавшего закона по вопросу о пределах законодательной власти по военному и морскому ведомству также Столыпин представил объяснения, что закон этот не что иное, как существующей закон, но только в правильном его толковании, совершенно противоположном тому толкованию, которое он давал около полугода назад, когда он стращал наивных людей, что он подаст в отставку, если с ним не согласятся.
Его же партия, боясь неприятных суждений при рассмотрении запроса по существу, отделалась от него тем, что признала, что последовавшие Высочайше утвержденные положения совета есть не что иное, как административная инструкция, нисколько для законодательных учреждений не обязательная.
Конечно, высказывая такое мнение, большинство Думы не могло не сознавать, что оно нелепо, ибо, во-первых, самый факт инструкции по такому важному делу, не соответствующей смыслу закона, раз эта инструкция обязательна для ведомств, не может быть терпим, а, во-вторых, последовавшее Высочайшее положение не представляет собою инструкцию, а составляет новый закон, вошедший в собрание узаконений.
После этого эпизода Столыпин, конечно, не мог удержаться на скользком пути игры в честный либерализм и пожертвовал для материальных личных благ своими quasi-либеральными и конституционными убеждениями, и пошел по тому пути, по которому стеснялись идти даже его такие предшественники, как гр. Д. Толстой, Н. Дурново и Плеве. Если эти лица и шли по пути крайнего консерватизма и иногда не брезговали для сего средствами, то не корчили из себя политически целомудренных Веньяминов.*
12 августа последовало упразднение совета государственной обороны, т. е. уничтожение доминирующего влияния Великого Князя Николая Николаевича на военные и морские дела. Таким образом, последовательность событий шла следующим порядком: Великий Князь Николай Николаевич выдумал разделение министерства на военное министерство и Генеральный штаб и посадил начальником Генерального штаба своего человека генерала Палицына, одновременно устроив комитет государственной обороны, который, в сущности говоря, делал то, что хотел Великий Князь Николай Николаевич.
Военный министр, покойный Сахаров, оказался не вполне сговорчивым, а потому он ушел с поста военного министра, и на его место был назначен Редигер, которого Великий Князь считал более сговорчивым.
Когда явилась третья Государственная Дума, то благодаря комиссии обороны и желанию Гучкова взять под свою опеку военное и морское ведомства, положение Великого Князя, человека безответственного, сделалось крайне неудобным.
Редигер от Великого Князя эмансипировался, и место начальника Генерального штаба было уничтожено. Палицын ушел, и вместо него был назначен начальником штаба подчиненный военному министерству Сухомлинов.
Подобный шаг не мог остаться со стороны Великого Князя безнаказанным, и поэтому военный министр Редигер скоро потерял свой пост, и военным министром сделался Сухомлинов, которому были подчинены все учреждения военного ведомства. Затем пришло время Великого Князя, и Сухомлинов уничтожил комитет обороны и спихнул Великого Князя, так что в течение года – года полтора, он совсем потерял влияние на Государя и, кажется, только последнее время опять начал приобретать это влияние.
Я уже имел случай говорить о бароне Эрентале и о том, как он провел правительство Столыпина вообще, а в частности Извольского. Извольский имел слабость ездить за границу, делать различные визиты, летом он был, между прочим, в Австрии у австрийского посла в Петербурге гр. Берхтольда, теперешнего министра иностранных дел в Вене.
Там Извольский встретился с Эренталем, и вот в Бухало, имении посла, произошел между Эренталем и Извольским разговор.
По версии Эренталя, оказывается, что он говорил Извольскому о своем предположении присоединить Боснию и Герцеговину к Австрии, и Извольский против этого будто бы не возражал, а только ставил условием – открытие для русского флота Дарданелл, на что он, Эренталь, не дал определенного ответа.
