Я взглянул на Павла и подумал, как он неузнаваемо изменился. Еще недавно я знал его здоровым жизнерадостным человеком. Он работал на заводе, учился в вечернем техникуме, любил возиться со своими сынами-двойняшками и еще ухитрялся заниматься спортом. Одно время мы с ним вместе ходили в легкоатлетическую секцию общества "Зенит", он во взрослую группу, а я в детскую. В первые дни войны Павла взяли на фронт, а через несколько месяцев он вернулся домой с осколком мины в легком и совсем глухой от контузии. Теперь, сильно похудевший, страдающий одышкой, с мешками под глазами, он стал похож на старика, хотя ему не было и тридцати лет.
- Пойдем, - кивнул мне Павел.
Мы вышли за поселок. У Разгуляевки и слева от нее, за бугром, опять грохотало, только сегодня опять ближе, чем накануне.
Сокращая путь, мы пошли небольшой дорогой, а взяли левее, по малохоженой тропе. Миновали полоску молодых лесопосадок, перелезли через проходивший по балке противотанковый ров, вошли во вторую полосу озеленения, и тут неожиданно позади нас раздался резкий всполошный окрик:
- Стой! Стой!
Я дернул Павла за плечо и обернулся. По лесопосадке, махая рукой, к нам бежал солдат.
- Стой! Стой! Ни с места!
Что такое? Мы опять остановились. Солдат, очень рассерженный, подошел вплотную и приказал:
- Идите за мной! Ни шагу в сторону!
Мы послушно пошли за солдатом. Судя по его всполошному окрику, мы зашли на участок, куда нам заходить было не только не положено, но и опасно.
Спускаясь обратно в балку, я посмотрел по сторонам и только теперь заметил стоявшую за кустами тальника зеленую повозку, распряженных лошадей и еще двух красноармейцев, возившихся возле штабеля каких-то прикрытых брезентом ящиков.
Солдат вывел нас к противотанковому рву и уже спокойно спросил:
- Куда идете?
- Да вон туда, на просо, - показал я рукой. - Вчера я туда ходил и никто меня не останавливал.
- Вчера ходил, а сегодня нельзя. Идите назад.
Павел, внимательно наблюдавший за солдатом, молча показал мне взглядом: пошли.
Мы вылезли из балки и поднялись на пригорок.
- Ты понял, на что мы напоролись? - обернулся ко мне Павел.
Я кивнул головой: да.
- Минное заграждение. Чуть они нас не проморгали. Пойдем по дороге.
Между молодыми кленами и кустами маслёны мы вышли на дорогу и, спустившись по ней, снова пересекли балку у изгиба Мечетки. Теперь я был внимательнее и заметил, что балка и здесь не пуста. Справа, немного в стороне от дороги, под желтеющими вербами стояли армейские повозки и кухня.
В стороне Разгуляевки опять загрохотали раскатистые взрывы.
- Ты смотри, где они уже пашут, - сказал я, когда мы вышли за полосу озеленения.
Павел, следивший за движением моего лица, посмотрел на взметнувшиеся за железной дорогой султаны пыли.
- Наши окопы бомбят. "Юнкерсы", штурмовики.
Бомбили совсем близко. Когда штурмовики выходили из пике, показывая брюхо и желтые на концах обрубленные крылья с черными крестами, они переваливали через полотно железной дороги и разворачивались всего в нескольких сотнях метров от нас.
На просяном поле никого не было. И проса тоже не было, все подобрали, наверно, еще вчера.
Павел изучающе посмотрел на железнодорожную насыпь с редеющей за ней полоской пыли, потом повернулся ко мне.
- Пойдем? - предложил он, кивнув в сторону насыпи.
Я понял. Он показывал на видневшиеся за насыпью товарные вагоны на линии. Откуда, я слышал, вчера кое-кто из нашего поселка принес оклунки зерна. Говорили, что набирали из горящих вагонов.
- Но там опасно, так что решай. Мне-то хоть умри, а иди: дома совсем нечего жевать.
- Пойдем, - сказал я.
Отбомбившиеся самолеты скрывались за бугром. За насыпью захлопали разрывы мин.
Мы сошли с дороги и по шуршащему под ногами жнивью пошли напрямую к насыпи.
Мины продолжали грохать. Некоторые рвутся у самого полотна. Я настороженно прислушиваюсь. Павел внимательно глядит то вперед, то на небо, то на меня. Лишенный возможности ориентироваться по слуху, он старается возместить этот недостаток зрительными наблюдениями.
Поросшая редкими кустарниками железнодорожная насыпь вблизи оказывается не такой безлюдной, какой она выглядела издали. На всем видимом протяжении она изрыта окопами, и в родном из них, справа от нас, метрах в сорока, под кустами шиповника мы замечаем двух военных. Голова одного в пилотке то появляется, то исчезает за бровкой окопа, другой, в фуражке, по-видимому, командир, смотрит в бинокль в сторону Разгуляевки.
И тут я опять слышу гул фашистских самолетов. Они появляются с юга и идут на нас. Глаза невольно шарят по земле в поисках места, где можно спрятаться. Прямо перед нами вдоль полотна, связывая между собой окопы и щель с бревенчатым накатом, тянется узкая траншея. Возле щели, свесив ноги в траншею, сидит молодой загорелый красноармеец с винтовкой.
Бомбардировщики делают небольшой разворот в сторону Разгуляевки и гуськом, один за одним, как хищные горбоносые птицы, устремляются к земле. Завыли их сирены. Грохают взрывы, над видневшейся невдалеке станцией и левее от нее, на пригорке вскидываются фонтаны земли и дыма.
