Весь дом уже был охвачен огнем. Пламя яростно, с треском рвало сухую тесовую кровлю Искры и пылающие головни, клубясь с дымом, то взвивались вверх, то угрожающе рассыпались вокруг.
Мать подхватила Ланку на руки, и мы пошли со двора.
На улице, кроме нашего, горе еще дом Кулешовых. В Сорока домиках тоже горело. Дым густо заволакивал небо.
На шоссе впереди, обгоняя широко шагавшего солдата с торчавшей из-под шинели забинтованной рукой, бежали навьюченные, как и мы, мешками и узлами две женщины и девочка лет двенадцати. За ними высокий хромой старик, наклонившись вперед, тянул за собой нагруженную домашним скарбом тележку. За тележкой, подталкивая ее, семенила старуха. При каждом орудийном залпе старуха привычно вскидывала руку ко лбу, чтобы перекреститься, но тут же поспешно опускала ее на грядушку тележки.
На краю у кладбища стоял уже сплошной грохот. Стучали пулеметы, раскатывался треск автоматов, рвались снаряды.
Батареи у силикатного били все ожесточеннее. А пушек в овражке за Сорока домиками уже не было слышно. "Разбомбили наверно", - подумал я.
Ад крышами то там, то здесь раздавались резкие сухие взрывы.
- Минами шпарит, - озираясь, бросил солдат.
Внезапно вверху возник тонкий нарастающий вой.
- Ложись! - крикнул солдат и сам бросился на землю.
Трах! Трах! К счастью, мы успели упасть. Над головами свистнули осколки. Я привстал - улица была полна дыму и пыли. Хозяева катившейся впереди тележки лежали на шоссе не двигаясь: старик, распростершись по одну сторону своего разбитого и перевернутого возка, старуха, свернувшись, словно в коконе, по другую сторону. Солдат уже вскочил и, держась ближе к стенам домов, быстро шагал следом за бежавшими перед ним женщинами с узлами. Мать, прижимая к себе Ланку, со страхом и растерянностью, привстав, озиралась по сторонам.
Теперь мины рвались в Сорока домиках, оттуда по-прежнему строчил наш пулемет. Впереди бежавших женщин с девочкой, у перегородившей дорогу баррикады поднялись столбы тяжелых взрывов. В просвете дыма мелькнул самолет с крестами.
- Ой, сынок, бомбят! - простонала мать.
- Давай сюда!
Вскинув мешки на плечо, через поваленный прямо перед нами забор я бросился во двор, где у сарая виднелся холмик бомбоубежища.
Волоча мешки, я вслед за матерью скатился в щель. Нам повезло, что эта щель оказалась рядом. Кругом уже все трещало и вздымалось.
В убежище никого не было. "Значит, Сапуновы уже ушли", - подумал я. Щель была глубокая, с бревенчатым накатом и довольно просторная. Мать с Ланкой присела на один из наших мешков, а я рядом на нижней ступни входа.
Пикировщики делали все новые и новые заходы. Где-то торопливо бахали зенитки. Бомбы обрушивались пачками. Земля то судорожно дергалась, то мелко и продолжительно дрожала.
В промежутки между бомбежками немцы открывали шквальный огонь из орудий и минометов. На шоссе, на крышах домов, по дворам грохали разрывы мин и снарядов.
Время от времени я выглядывал из щели. Горели уже не отдельные дома, а целые порядки. Сорок домиков пылали как гигантский костер. Но укрывшиеся там где-то наверху наши пулеметчики продолжали строчить. От дома к дому неслись огненные трассы пуль. Дым, пепел и поднятая взрывами пыль так плотно нависли над поселком, что сделалось темно как в сумерки.
По двору, поджав хвост, с оборванной веревкой на шее метался Желтик, Петькина собака, небольшой рыжеватый пес неопределенной породы. От грохота залпов и взрывов он совсем ошалел: поскуливая, то забегал под крыльцо дома, то снова выскакивал наружу. Я свистнул, пес признал меня, подполз к щели, я схватил его за шею и стащил вниз на ступени.
Немцы в очередной раз пробомбили Сорок домиков и прилегавшие к ним кварталы у шоссе. Несколько притихшие на время бомбежки хлопки винтовок и треск автоматов снова возобновились. И тут, я заметил, к этим звукам прибавились новые - совсем близкие гулкие выстрелы пушки. Выстрел - и тут же разрыв. Потом я стал различать, что стреляла не одна пушка, а несколько, и выстрелы приближались, надвигаясь со стороны кладбища.
Рядом над щелью раздалась вдруг автоматная очередь и послышался топот близких быстрых шагов Я опять выглянул. Во дворе у дома Сапуновых, укрываясь за углом, стоял красноармеец с автоматом, а другой, согнувшись под тяжестью лежавшего на его спине раненого, торопливо уходил по задам дворов в сторону песчаного карьера.
Солдат с автоматом, соя ко мне спиной, короткими очередями стрелял куда-то через дорогу. Во всей его худой, но ладной фигуре в короткой шинели было что-то знакомое, а когда он обернулся, взглянув вслед уходившему товарищу с раненым, и я увидел его немолодое жесткое лицо с быстрыми глазами, мне показалось, что это был тот солдат, который тогда у Разгуляевки перевязал руку Павлу Кулешову.
