Я убежден, что если бы на первую американскую ноту мы ответили вежливым, но твердым ответом, то Америка ни тогда, ни позднее не объявила бы нам войны и даже не порвала бы дипломатических отношений. В то время Америка еще не была так раздражительна и пристрастна, как впоследствии; она еще питала уважение к нам и не сделалась столь крупным кредитором Антанты. Щепетильность американцев в вопросах морского права заставляла их чувствовать неловкость вследствие не вполне нейтрального поведения их страны. Государственным секретарем тогда еще был пацифист Брайан. В то время Вильсону едва ли удалось бы настроить свою страну против нас. Это было для нас очень важным шансом. Одновременно, в интересах переговоров о нейтралитете Италии, которые вел тогда князь Бюлов, наше посольство в Риме телеграфно рекомендовало нам непоколебимую твердость в защите своей точки зрения и охране престижа германского могущества и флота. Нам было необходимо с самого начала атаковать Америку нотами протеста против ее поведения, нарушавшего нейтралитет (поставки оружия и боеприпасов, использование радиотелеграфа в ущерб Германии, молчаливое признание английской блокады, противоречащей международному праву, отношение к нашим крейсерам, находившимся за границей, и к нейтральной почте и т.д.); одна жалоба должна была следовать за другой. Такая политика по отношению к Америке была вполне безопасной, поскольку резкий протест совсем не обязательно заканчивать ультиматумом. Быть может, мы и не смогли бы помешать росту сотрудничества между Англией и Америкой, имевшему место во время войны, но, вероятно, оно стало бы менее опасным для нас. Всем антивильсоновским элементам в Соединенных Штатах (немцы, ирландцы, квакеры, лица, заинтересованные в сбыте хлопка) мы дали бы ясный лозунг, вокруг которого они смогли бы объединиться. Наш метод обращения с американцами никогда не задевал надлежащих струн. Когда мы говорили: Вы, американцы, формально вполне вправе поставлять боеприпасы и т.п., но с вашей стороны это нехорошо, то мы достигали результата как раз обратного тому, которого добивались, что и выяснилось впоследствии; к тому же превращение Америки в арсенал наших врагов фактически являлось самым грубым нарушением нейтралитета, какое только можно себе представить. К этому надо добавить, что в германо-американских отношениях уже существовал соответствующий прецедент. Во время испано-американской войны мы по представлению американского посла Эндрью Уайта задержали в Куксгафене судно с оружием, предназначенным для Кубы.
Если бы в вопросе о подводной войне мы действовали бы с хладнокровной последовательностью, то мы подготовили бы почву для распространения взгляда, что эта война – не возмездие за голодную блокаду, как мы, к сожалению, неоднократно подчеркивали, а метод, ясно и неоспоримо вытекающий из международного морского права, созданного самой же Англией в начале войны. Новое оружие невозможно было оправдать натяжками, извлеченными из понятий парусной эпохи, оно имело право на новые нормы. Неужели кто-либо серьезно думает, что в будущей войне другие народы, которым придется вести борьбу за свое существование, не воспользуются подобно нам подводным оружием, даже если новое международное постановление наложит на него запрет?
