— Здесь живет товарищ Полетаев, наш депутат в Думе, — говорит папа, — у него переночуете, а утром посмотрим комнату, которую я вам выбрал, она в этом же доме.
Взять нас к себе отец не может: ведь по паспорту 0н Евстафий Руденко, бездетный…
Мы предстаем перед Полетаевым. Нас приветливо встречают, хотя мне кажется, что жена Полетаева встревожена многолюдным вторжением. Но скоро все устраивается, нам отводят комнату, и мы укладываемся спать.
На другой день с утра идем смотреть новое наше жилище. Унылая питерская комната, узкая, полутемная, на потолке расползлось зеленоватое пятно. Незачем спрашивать у хозяина, не сыро ли в комнате. Поэтому и отдают ее дешево.
Устраиваемся на новом месте. На полу стелем набитый шерстью матрац.
Его смастерили еще в Тифлисе для далекого путешествия в архангельскую ссылку.
Матрац так широк и удобен, что всем хватает на нем места. Федя, Надя, я — мы лежим и болтаем. Ни мамин строгий голос, ни усталость не могут унять нас. Мы говорим о Питере и сравниваем его с нашим Дидубе.
— Ты видела, здесь есть дома — восемь этажей, — сообщает Федя.
Потом вспоминаем о Павлуше, который остался там, в таинственной «ямке» дяди Конона. Павел прибегал днем повидаться с нами и объяснял:
— Дядя Конон живет в большущем доме… Он старший дворник, дядя Конон.
Ямка — это дворницкая, в подвале, в ней скрываются товарищи, — шептал Павлуша.
— Дядя Конон помогает революционерам!
Павлуша уже стал гордиться дядей Кононом и своей близостью с таким замечательным человеком.
Папа давно попрощался с нами и ушел к себе на Боровую улицу, где живет с товарищем-революционером, скрывающимся, как и папа, от полиции.
— Нелегальный, — повторяю я. — И папа тоже нелегальный.
Трудно уснуть после всех этих впечатлений. Неожиданно в дверь стучат.
Мы, притаившись, ждем.
— Откройте, я от Сергея…
Мама открывает дверь, и вошедший передает записку.
— От папы!
Сердца у нас замирают…
Отец прислал товарища, которого надо приютить на ночь. На Боровой опасно.
— Значит, он тоже нелегальный? — допытываюсь я у мамы.
Но она велит мне угомониться наконец. Гостя уложили в углу, прямо на полу, потому что вся мебель в комнате — один наш четырехспальный матрац.
В полутемной комнате в доме на Забалканском началась наша питерская жизнь. Папу видали редко. Он оставался Евстафием Руденко. Работал он слесарем в типографии Березина на Ивановской улице. Типография была близка организации.
Там работали большевики — несколько рабочих и заведующий типографией Беляков.
В конторе работал товарищ Радченко, Степан Иванович. Как и отец, многие товарищи были на нелегальном положении. У них чужие паспорта, и, когда, обмолвившись, они окликали друг друга настоящим именем, происходило замешательство.
На работу в типографии отца направил Красин. Организация стремилась, чтобы товарищи приобретали квалификацию печатников: нужны были люди для выпуска подпольной литературы. Из типографии Березина не раз выносились шрифты для печатания прокламаций.
Жизнь под чужой фамилией заставляла отца быть вес-время настороже. Чувство постоянной опасности переживали и мы, дети. Когда папа бывал у нас, мы вздрагивали при каждом звонке. Как-то выяснилось совсем непредвиденное обстоятельство. Просматривая газету, отец наткнулся на заметку: корреспондент из Баку сообщал, что рабочий Евстафий Руденко убил провокатора и куда-то скрылся.
Что-то надо было предпринимать. Отец пошел посоветоваться к Михаилу Ивановичу Калинину, который работал тогда в Питере. Михаил Иванович сказал:
— Надо немедленно переменить паспорт. Савченко вам поможет.
Были в Питере дворники, сочувствующие революционерам, выручавшие их то пропиской, то паспортом.
Верным помощником революционеров был Конон Савченко. В его дворницкой и было все устроено. У Конона гостил его брат Мирон. Он был близок к большевистской организации, недавно вернулся из ссылки и собирался уезжать на родину, в Смоленскую губернию. Он выправил себе совсем чистенький вид на жительство.
— Вот он, — видите, — похвалился Мирон отцу. Отец рассказал о своей беде, и чистенький паспорт Мирона Савченко перешел к нему: «В деревне, решил Мирон, — как-нибудь обойдется».
С паспортом Мирона Савченко отец чувствовал себя уверенней. Было решено, что мама снимет недорогую, по нашим средствам, квартиру и отец поселится с нами в качестве жильца. В нашей комнате жить становилось невозможно: протекал потолок, разводы на стенах все увеличивались. Когда, случилось, заболел Федя, пришлось отвезти его в каморку отца на Боровой. Скоро нашлась квартира тут же на Забалканском: недорогая, в густо населенном доме, где мы не могли быть особенно приметны, Мы еще не успели перебраться в новое жилье, как Надя заболела скарлатиной.
Надо было поместить ее в больницу.
Мы собрались вместе всей семьей лишь месяц спустя, после того как Надя вернулась домой, вытянувшаяся, похудевшая, с бритой головкой.
Отец жил у нас. Он был угловой жилец на кухне. Мы сделали все, что полагалось, чтобы не вызвать подозрений. Наклеили в воротах записочку: сдается угол на кухне. Приходили наниматели, и мама сговорилась с «Мироном Савченко».
