В тот же день Екатерина Васильевна отвела нас к управляющему торфяными разработками. В пятикомнатном коттедже он жил один. Жена его с заболевшим ребенком уехала в Москву.
— Вы сейчас один, приютите девочек, — шутливо попросила Красина. — Они замечательные хозяйки, позаботятся обо всем доме.
Мы встретили отзывчивого и доброго человека.
— Располагайтесь, как вам удобно, — тотчас же предложил нам хозяин коттеджа и повел показывать дом.
Мы выбрали для жилья маленькую светелку с балкончиком, в мезонине. Оказалось, наш хозяин знал маму и отца еще по пятому году в Москве. Он вспоминал, как после ареста отца четырехлетнюю Надю приютил его брат.
— Вы-то, наверное, забыли, — говорил он Наде, — а ведь с моим братом тогда вы путешествовали в Киев.
Нам хотелось отплатить за гостеприимство, мы хозяйничали, хлопотали в доме. Искусная кулинарка Надя угощала своей стряпней, и наш хозяин уверял, что так вкусно его давно не кормили.
Екатерина Васильевна забегала навестить нас.
— Хватит вам возиться, — говорила она, — идемте к нам в сад. Поиграете в теннис, в крокет.
Мы бывали на теннисе, но чаще Надя отказывалась.
— Не стоит… Зачем мы им? — говорила она, когда я уговаривала последовать приглашению.
Я понимала ее: как ни радушно встречали нас, но с нашими невзгодами мы были так далеки от беззаботного общества любителей крокета и тенниса.
И Надя, застенчивая и самолюбивая, не могла перенести мысли, что, может быть, нас принимают лишь из любезной снисходительности гостеприимных хозяев.
— Побудем лучше дома, — предлагала она, и мы оставались коротать вечер на нашем балкончике.
Приближалась осень, кончались каникулы, скоро начало занятий в гимназии.
Сможем ли мы вернуться в Питер? Война накладывает отпечаток на все. Трудней становится передвигаться по железным дорогам. Как мы доберемся домой, если пребывание наше здесь затянется? Но в августе пришло письмо. Мы облегченно вздохнули: от папы! Питерский штемпель! Отец писал из Петрограда, он опять работал в кабельной сети.
«Возвращайтесь поскорей — в новую квартиру, она за Невской заставой.
Не знаю, как вам там понравится». Он точно извинялся перед нами: «Комнаты маленькие, неустроенные», — продолжали мы читать.
Мы знали эту квартиру, мы были там у товарища отца. Около шести километров от центра. Добираться надо на паровичке. Это почти за городом электропункт за Невской заставой.
Но разве могло что-либо огорчить нас теперь, когда мы знали, что вновь возвращаемся в любимый наш Питер! Разве не все равно, в какой квартире соберемся мы все вместе.
Недолгие наши сборы затянулись, трудно было доехать билеты до Питера.
С трудом усадили нас в поезд. Отсчитывая последние версты, поезд наконец приближается к Питеру. Уже в окне показались фабричные трубы, ровные ряды заводов, серые одинаковые строения. Окраина Питера! Где-то здесь Невская застава, где-то здесь, в питерском предместье, будем мы жить…
Я хочу заговорить об этом с Надей, но поезд замедляет ход, и я слышу, как, высунувшись в окно, Надя вскрикивает:
— Папа!
Да, это отец, торопливо и озабоченно вглядываясь в вагоны, шагает по платформе. Рядом с ним Федя. Сердце у меня болезненно сжимается. Отсюда, из окна вагона, я горько подмечаю, как похудел и осунулся отец. Не легко достались ему месяцы скитаний, болезни. On беспокоился о нас, боялся, что болезнь его затянется к он не сможет вызвать нас в Питер, снова наладить наше ученье, устроить нашу жизнь, собрать всю семью.
Наверное, угнетало его и то, что пришлось на время оторваться от подпольной работы. Кровно, всеми помыслами связан с ней папа.
Выскочив из вагона, я бегу к отцу. Скорей успокоить его, сказать, что мы всем довольны, ничто нас не огорчает. Мы обнимаем отца и Федю, Надя восклицает:
— Как это хорошо, что у нас новая квартира. Мы ее сами уберем, папа.
Ты не беспокойся.
Дом за Невской заставой и впрямь встречает нас не очень приветливо.
Отец живет здесь один, мама все еще в госпитале. Мы с Надей торопимся взяться за работу, чистим, моем, скребем. Скорей повесить занавеси, расстелить скатерти. Отец возвращается вечером, и мы радуемся его изумлению.
— Совсем уютно! — говорит он. — Молодцы, все преобразили.
Теперь и мама может переселиться к нам, все готово к ее приезду.
Мама приходит поздно вечером прямо из госпиталя, усталая, но довольная.
— Наконец-то, — говорит она, — опять все вместе, под моим крылом…
Мама поглощена уходом за ранеными, они ее близкие друзья. Она печалится их горестями и бедами.
— Неприглядно сейчас у нас на фронте. Жалуются мои солдатики, недовольны.
Хочется им кончить войну. Только и слышно: «За что мы гибнем?» передавала мама свои впечатления. — Говорю с солдатами и вижу — наши они, наши!..
Выздоровев, покинув госпиталь, раненые аккуратно переписывались с мамой.
«Дорогая наша сестричка», — писали они, спрашивали совета, просили помочь добиться чего-нибудь.
То, что рассказывали маме раненые, читали мы между строк Павлушиных писем. Второй год он на передовой линии. Он болел, долго лежал в лазарете и теперь опять писал нам из окопов.
