Мы поздоровались с ним, и он сел завтракать.
Он был очень весел в этот день и рассказывал о том, какие он утром получил письма. Между прочим, один его юный друг только что женился и описывал свою жену в юмористическом тоне. Он писал, что она во всех отношениях идеальная женщина: отлично печет пироги, но логика в ней отсутствует, рубахи у него всегда чистые, но его мысли и идеалы для нее чужды и т. д. Не отвечаю за точность текста письма.
Я не читала его, а приблизительно помню в передаче отца. Отец очень смеялся:
— Все вы такие.
Он принялся есть.
После некоторого молчания я спросила его:
— Тебе понравилась статья Полилова?
— Да, очень, а что? Ты его знаешь?
— Да; и, знаешь, это псевдоним. Полилов — женщина.
Отец перестал есть и поднял голову.
— Не может быть!
— Нет, правда.
— Кто же?
Я засмеялась.
— И очень близкая тебе женщина.
— Не может быть!!
— Нет, правда.
— Кто же?
— Я.
— Не может быть!!!
Тут я рассказала ему все, что я передумала и почему я послала ему рукопись под псевдонимом.
Он не упрекнул меня. Но я почувствовала, что я верно угадала, когда боялась его разочарования. Он мне его не показал, но между людьми, которые так близки друг другу, как были мы с ним, никакая тень не может пройти незамеченной.
Мы очень серьезно разговорились с ним о том, как нужно писать книгу, и я изложила ему план своей работы.
Книга должна была состоять из трех частей. Первая часть — принципиальная сторона: безнравственность земельной собственности; вторая — изложение существующих аграрных программ и критика их, и третья — изложение экономической системы Г. Джорджа.
Я запнулась на второй части. Трудно было выбрать то, что считалось по этому вопросу важным. Я достала кучу книг, но сколько бы я ни читала, все еще были какие-то компетентные авторы, которых еще приходилось прочесть. Маркс, Каутский, Конрад Шмидт, Герценштейн, Чернов, Туган-Барановский и многие другие авторы были мною прочитаны или просмотрены. Но так как я не была специально образованной в этой области, мне было трудно ориентироваться в большом количестве этих авторов.
Отец, по обыкновению, совета мне никакого не дал, но в конце нашей беседы он засмеялся и сказал:
— А где же Полилов? Я так хорошо представил себе его: аккуратный, в синем пиджаке…
Потом прибавил, потрепав меня по голове:
— Ну, если ты не кончишь этой книги, ты будешь настоящей женщиной.
Увы! Я не изменила своему полу. Я осталась настоящей женщиной. И рукопись до сих пор остается неоконченной.
5 июля 1923 г. Москва
Меня часто обвиняли в том, что я никогда не протестовала против контрфакций и плагиата сочинений моего отца Льва Толстого, равно как и против лжи и клеветы, которые время от времени возникали и все еще возникают в мировой печати вокруг его имени.
Я следовала в этом его примеру: мой отец взял себе за правило никогда не отвечать на посягательство на его литературные права и не отзываться на клевету, затрагивающую его частную жизнь.
Если я прерываю молчание, то это вызвано тем, что в печати появились книги, написанные друзьями моего отца, дающие фальшивую картину отношений моих родителей между собой и пристрастный, искаженный портрет моей матери1. В этих книгах описанные факты, как правило, точны, но, говоря словами Гоголя, — ничего нет хуже правды, которая не правдива.
Я полагала, что мне как старшей дочери надлежало выступить в защиту истины. Мой долг перед памятью родителей — прервать в настоящий момент молчание. Конечно, это тяжелая обязанность, ибо мне придется вскрыть многое такое, что обычно не выходит за пределы узкого семейного круга.
Моя жизнь прошла не в обычном доме. Наш дом был стеклянным, открытым для всех проходящих. Каждый мог все видеть, проникать в интимные подробности нашей семейной жизни и выносить на публичный суд более или менее правдивые результаты своих наблюдений. Нам оставалось рассчитывать лишь на скромность наших посетителей.
Мой отец никогда не боялся говорить о самом себе, когда считал это необходимым.
Он жил, ни от кого не прячась. Он написал свою «Исповедь» и в этой исповеди, искренней до предела, обнажил все тайники своего сердца.
Я считаю, что настало время поделиться с теми, кто интересуется Толстым, пережитым мною в годы, проведенные близ него. У меня сложилась собственная точка зрения на отношения моего отца и матери и на их отношение к нам, их детям. Я свидетель. Вначале я хотела обратиться к своим русским братьям и сестрам: у моего отца среди них есть еще много друзей. Теперь я обращаюсь к французам, среди которых, я уверена, тоже много друзей Толстого. Что касается меня, то мне нечего скрывать от этих друзей. Я хочу, чтобы они были судьями. Я хочу показать им в новом свете некоторые стороны жизни моего отца. Я буду вполне откровенна и вполне искренна, и если не скажу всего, что могла бы сказать о драме жизни моих родителей, то только потому, что слишком много людей было замешано в эту трагедию и что для некоторых из них это было бы слишком рано.
