За последние годы она успокоилась. То, о чем мечтал для нее муж, частично исполнилось; с ней произошло превращение, за которое он готов был пожертвовать своей славой. Теперь ей стали менее чужды мировоззрения нашего отца. Она стала вегетарианкой. Она была добра к окружающим. Но она сохранила одну слабость: ее страшила мысль, что о ней будут писать и говорить, когда ее не станет, она боялась за свою репутацию. Вот почему она не пропускала случая оправдаться в своих словах и поступках. Она ничем не пренебрегала, лишь бы защитить себя, желая заранее отклонить удары, которые, она знала, будут нанесены ей впоследствии. И она знала — кем193. В последний период жизни она часто говорила о своем покойном маленьком сыне и о своем муже. Она сказала мне однажды, что постоянно думает о нашем отце, и добавила: «Я плохо жила с ним, и это меня мучает…» Такова в основном жизнь этих двух людей, столь же связанных взаимной любовью, сколь и разобщенных в своих стремлениях. Бесконечно близкие друг другу и в то же время бесконечно далекие. Еще один пример извечной борьбы между величием духа, и властью плоти.
И кто возьмет на себя смелость указать виновного? Разве может дух отказаться от защиты своей свободы?
И разве можно вменить в вину плоти, если она борется за свое существование?
Можно ли обвинять мою мать в том, что она не была в состоянии следовать за мужем на его высоты? Это было больше ее несчастьем, нежели виной. И это несчастье ее сломило.
А отец, разве он был виноват, что хотел спасти в себе то «нечто», следы которого он в себе порою ощущал, и спасти это ценой своей жизни?
Одна из парижских газет задала читателям вопрос: по каким признакам можно узнать приближение старости? Кто-то ответил: «Старость приходит тогда, когда оживают воспоминания».
С некоторых пор я очень живо ощущаю этот феномен. В часы одиночества я вижу, как внезапно передо мной вырисовываются эпизоды моей прошлой жизни. Возникают картины, кажется, я слышу голоса…
Чаще всего эти воспоминания связаны с моим отцом, так как в моей жизни он был самым дорогим и светлым. Часто я не могу связать явление ни с предыдущими, ни с последующими событиями. Более того, не могу даже установить его приблизительную дату. Но мне это не мешает. Я вижу все, как будто это было вчера.
Я запечатлеваю эти зарницы памяти по мере их возникновения.
Это произошло в последние годы жизни отца, когда он писал свой последний большой роман «Воскресение».
Раз я вошла в его кабинет и увидела, как он раскладывал на столе карты. Часто, желая отдохнуть или поразмыслить о написанном, отец прибегал к пасьянсу, но, раскладывая карты, все же думал о своем. Он загадывал: если пасьянс выйдет, он сделает так, а если нет, — поступит иначе.
Зная эту его привычку, я спросила его:
— Ты что-то задумал?
— Да.
— А что?
— А вот что. Если, пасьянс выйдет, Нехлюдов женится на Катюше; если нет, я их не поженю.
Когда отец закончил пасьянс, я его спросила:
— Ну и что же?
— А вот что, — сказал он, — пасьянс вышел, но Катюша не может выйти за Нехлюдова…
И он мне рассказал забавный случай из жизни Пушкина, о котором ему поведала его друг княгиня Мещерская. «Однажды Пушкин поведал княгине: „Представьте себе, что сделала моя Татьяна? Она отказала Онегину. Этого я от нее никак не ожидал“» 1.
— Так вот, — заметил отец, — когда персонаж создан писателем, он начинает жить своей собственной жизнью, независимой от воли автора. Автору остается только следовать его характеру. Вот почему моя Катюша и пушкинская Татьяна поступают согласно своей, а не авторской воле.
«Однако, — подумала я, — чтобы создавать живые персонажи, надо быть Пушкиным… или Толстым».
Если в картине, спектакле, книге все детали обозначены, — это обычно вызывает чувство скуки.
Напротив, если автор намечает только главные линии, предоставляя остальное воображению зрителя или читателя, им кажется, что они творят вместе с автором.
Несомненно, эти главные линии должны обладать способностью возбудить ваше воображение, заинтересовать вас, открывать широкий кругозор.
Чтобы получить золото в искусстве, — говорил отец, — надо собрать много материала и просеять его сквозь решето критики.
Отец любил цитировать фразу из французского письма: «Простите мне длинноты, у меня не было времени написать короче».
Известно, что во времена Шекспира никто не затруднял себя созданием пышных декораций. Достаточно было написать на столбе, что собою представляет данная «декорация».
А кто может сказать, что публика тогда менее наслаждалась театром, чем если бы каждый аксессуар обстановки соответствовал эпохе и был бы на своем месте.
Отец приводил пример двух описаний: плохого и хорошего.
В одном французском романе он нашел несколько страниц с описанием запаха жареного гуся.
