Проснувшись на другой день утром, я увидела, что погода ужасная: холодный, пронизывающий ветер и дождь с крупой. У меня сердце упало. Я была уверена в том, что Мария Александровна не только в точности исполнит мою просьбу, но, наверное, сама будет работать с поденщицами. Я надела кожан, села в шарабан и при свистящем ветре, под градом и дождем, которые стучали по моему кожану и до боли стегали мне в лицо, помчалась в Овсянниково.
Я не ошиблась в своих предположениях. Мария Александровна стояла с девушками в поле и руководила работой. Я насилу уговорила ее бросить работу и идти в избу чай пить. Поденщицы, которые не решались отказываться от работы, пока с ними была Мария Александровна, с радостью разбежались по домам.
Иногда, когда Мария Александровна приезжала к нам в Ясную, мы поражались ее плохим видом.
— Что с вами, Мария Александровна? — спрашивал кто-нибудь из нас. — Вам хуже?
— Почему, душенька? — уклончиво отвечала Мария Александровна.
— Да вы что-то бледные…
— Ах, душенька, отвяжитесь! Это здесь освещение такое, — говорила Мария Александровна и отворачивалась, чтобы ее не разглядывали.
Этим «освещением» мы постоянно ее дразнили.
— Мария Александровна, как «освещение?» — приставали мы.
— Прекрасно! Прекрасно! Отвяжитесь, душенька!
И старушка вместе с нами дружно, хохотала над самой собой.
У нее был дар необыкновенно весело и заразительно хохотать. И в нашей семье ее часто дразнили для того, чтобы слышать этот искренний, веселый хохот.
— Мария Александровна, — приставали к ней моя сестра Маша и я. — Вы были когда-нибудь влюблены?
— Ха, ха, ха! Как же, душенька! Страдала, страдала! Вот глупость-то!
И Мария Александровна покатывалась со смеха.
— Ну, Мария Александровна, расскажите, как вы страдали. В кого вы были влюблены?
— Ах, душенька, отвяжитесь! Слава богу, что все это давно миновало… Я все и перезабыла…
Но мы все приставали. И Мария Александровна, перебивая себя хохотом и выражениями радости от того, что она на эту удочку не попалась, рассказывала нам о том, что был какой-то доктор, по котором она страдала. А кроме того, она обожала актера Шуйского. Бывало, она ждала у выхода Малого театра его отъезда, чтобы еще раз взглянуть на него; рассказывала, что она достала себе его носовой платок, который хранила, как сокровище.
— Но, душенька, он был истинный художник, — прибавила она серьезно.
Мария Александровна любила и ценила искусство, и особенно сильно действовала на нее музыка. У нас ей часто приходилось ее слушать. И Мария Александровна до глубины души наслаждалась ею. Как сейчас, вижу ее костлявую фигуру, ее исхудалое лицо с резко очерченными костями скул и челюстей и прекрасные, одухотворенные серые глаза, как будто не видящие ничего внешнего, а устремленные внутрь.
С ослаблением здоровья, у Марии Александровны стал уменьшаться ее заработок. Это нас тревожило, потому что ее очень трудно бывало уговорить принять какую-либо материальную помощь. Моя мать иногда собственноручно шила ей платья, и Мария Александровна принимала их только потому, что знала, что она очень огорчила бы мою мать, не приняв этого подарка. Мария Александровна в шутку называла эти платья «платья для аристократических домов». Все наши друзья старались подарить ей что-нибудь полезное, что облегчило бы ее труд. Но Мария Александровна, за редкими исключениями, старалась, не обидевши дарителя, отклонять всякие подарки, говоря, что у нее «всего более, чем следовало бы». Как-то мой брат Андрей, узнав о том, что у нее недостатки, послал ей денег. Она деньги возвратила и написала мне:
«…Я сейчас же догадалась, что вы братски захотели поделиться со мной. Спасибо, дорогие друзья; очень тронута, но денег не взяла потому, что трудное время для меня пережито. Это повторяется из года в год, когда коровы без молока. Теперь Рыженочка отелилась, и все опять пошло как по маслу. Молоко доставляю на завод и имею ежедневно 45 коп. Для меня это целое богатство, которым я оправдываю помощницу, себя, да и на третьего хватило бы… Я крепко целую вас с Андрюшей, и очень мне радостно чувствовать такое любовное отношение с вами».
Так же отказалась она раз и от присланных нашей общей приятельницей денег.
«Я всегда бываю до слез тронута добрым чувством любви, но от денег отказываюсь потому, что потребности у нас разные и богатым людям самим не хватает» 51.
Раз как-то моя мать с сестрой Сашей приехали к Марии Александровне и привезли ей кое-какой провизии от себя и от меня. Она тотчас же написала мне об этом:
«…Вдруг в четвертом часу застучали катки,[68] и подъехали мама, Саша… с чаем, медом и крупой. Я просто остолбенела от радости при виде милой Софии Андреевны, которая сама всё и перенесла ко мне в избу. От нее узнала о Вашей большой любви и заботе обо мне, чуть не заплакала от радости, что Вы, моя дорогая, помните обо мне. Спасибо, мне это большая радость, даже не по заслугам» 52.
