Немецкий комендант в Серниках хвастался перед крестьянами, что он доставит серниковских евреев из леса живыми и что будет в Серниках их линчевать. Он знал, что вооруженную борьбу в Сварыцевичском лесу организовали серниковские евреи, бежавшие из гетто. В одной из своих речей перед крестьянами в церковном дворе он выговаривал крестьянам за то, что они не уничтожили серниковских евреев еще до того, как гестаповцы прибыли для проведения «тотальной акции». Он без конца подчеркивал, что самые отчаянные «партизаны-бандиты» — это серниковские евреи, одновременно удивляясь, где эти «дерьмовые евреи» научились воевать. Свою речь он закончил словами, что не оставит Серники, пока не уничтожит всех партизан в Сварыцевичском лесу и пока не повесит пойманных там серниковских евреев на этих старых дубах в церковном дворе.
20 марта 1943 года. Уже вечерело, когда к нам из Николаевского штаба прибыла группа всадников во главе с майором Повторенко и передала нам распоряжение направить от нашего отряда делегатов на партизанскую конференцию, которая состоится 21 марта в Дибровске, деревне недалеко от Николаевского хутора.
Немедленно собрался штаб и была сформирована делегация: Максим Мисюра, Никодим Ермоленко, Мейлах Бакальчук и Коля Плужников. С нами поехали медсестра Анна Расчучкина и еврейский партизан Берл Зильберфарб (умер в 1946 году в Германии в лагере для уцелевших евреев и других жертв фашизма). Я всю ночь составлял для конференции отчет о формировании первой группы партизан «из двенадцати» и обо всей проделанной работе.
Мы отправились на конференцию затемно. На одной подводе ехали я и Коля Панченков, а следом в тарантасе — Мисюра, Ермоленко, Плужников, Зильберфарб и Анна Расчучкина.
Кругом чувствовалась весна, все кругом обновлялось, но на сердце было тяжело. Положение с каждым днем становилось труднее. Передо мною вставали сцены кануна «акции» в гетто, и теперь сопровождали меня те же самые знаки гибели, только с той разницей, что теперь есть возможность погибнуть в борьбе. Какой-то странной представлялась мне эта конференция в тот момент, когда лес мог быть окружен врагом.
С большой настороженностью мы выехали из леса и пустились в направлении Серниковской гребли. В любой момент могли мы встретиться с немцами или бандеровцами. Из-за любого дерева, из любого куста могли в нас полететь вражеские пули. Мы должны были проехать мимо хутора, где находились немцы. У них там был опорный пункт. К тому же немецкая разведка часто выезжала на эту дорогу.
Ехать быстро было невозможно — гребля была полна выбоин и луж. Местами — совсем залита водой. Вдоль гребли течет река Стубла, в весеннюю и осеннюю пору она разливает свои воды по дорогам, лугам и болотам. Весной неширокая Стубла становится полноводной и заливает переправы. Эта гребля покрыта вязкой грязью, не засыхающей даже летом, при малейшем дождике она превращается в сплошную жижу. Колеса часто глубоко погружались в эту грязь, и наши лошади еле вытаскивали повозки. Только изредка мы выезжали на песчаную и твердую почву. Такие места возвышались, как острова. Дорога петляла, поэтому не было видно, что делается впереди, в особенности в местах, где у дороги рос густой кустарник или высокий камыш. За каждым кустом мог скрываться враг.
Наиболее опасным местом была развилка дорог. Одна вела в Серники, другая — в Зелень и Дибровск. Много лет на этой развилке стоял крест, украшенный расшитыми полотенцами и рубахами. Вблизи развилки находился хутор, где разместилась немецкая разведка, и в любой момент у нас могла произойти нежеланная встреча.
Мы свободнее вздохнули, когда заехали в лес вблизи деревни Зелень. Небо начало сереть. Этот лес был мне хорошо знаком. Мое родное местечко находилось всего в каких-нибудь 10–12 километрах от него. И я вроде бы даже забыл, куда и зачем мы едем. Мне хотелось, чтобы без конца в памяти проносились картины моего детства вместе с милыми мне образами людей, которые многие годы шагали по этой дороге.
В десять часов утра подъехали мы к деревне Дибровск, разместившейся на треугольной поляне, окруженной со всех сторон лесом. Эта деревня строилась в течение многих лет. Корчевали лес и строили дома. Молчаливы и суровы дибровские крестьяне. До сих пор на их лицах лежит печать предков — лесных жителей.
