Очевидно женственна в «Воспоминаниях о будущем» граница мира, истории и закона. Женщина – это тьма, игра без правил, потерянное время. Пытаясь занять место за пределами закона, тиран (который не хочет и не может объяснить этого) занимает то же место, что и женщина. «Он жил в мире, отличном от нашего», – говорится о генерале Росасе (с весьма говорящей фамилией), который властвует над жизнью и смертью в Икстепеке. Он не только желает женщину, но и стремится насильственно стать ею, той, кто «опасней целой армии солдат». «Воспоминания о будущем» придают форму этому интуитивному желанию (как, вероятно, делает Гарсиа Маркес в «Похоронах великой мамы», выбрав матриарха на роль авторитарного правителя): могущественный человек, который вторгается со своим собственным временем в местное время, устанавливает там свою власть, но в итоге, путая «утра с ночами, призраков с живыми», становится женственным.
В развязке первой части романа его желанная женщина исчезает и из видимого мира, и из мира повествовательного благодаря театральной (или магической, что одно и то же) приостановке, о которой мы говорили ранее. Вторая часть романа ставит перед нами загадку желающей женщины, которая в финале конкретизируется – проявляется – в видимом мире и во времени повествовательном, становясь в итоге камнем. Мы можем рассматривать вторую женщину как кульминацию или перерождение первой. Обе фигуры предвещают конец мира, его приближение. То, другое время, в котором женщина, желанная или желающая, существует в неуловимом присутствии, снова и снова является тем, в ком «что-то должно произойти».
Изабель, главная героиня второй части, – это женщина нежданная. Ее желания предательски нарушают социальные и семейные традиции, предают верность обществу и семье («Никакие слова не могли тронуть Изабель. Она была одержима демонами своей любви»). Импульс желания ведет ее – как анти-Антигона или, возможно, радикальная Антигона – за пределы родственного союза; ведет ее к самой себе и в ее собственном самозабвении превращает в камень. Подчинение желанию – и неповиновение законам памяти и надежды – делает Изабель чем-то новым, твердым и долговечным. Тот факт, что ее действия не имеют завершения (это всего лишь чистое желание, без последствий), приводит к тому, что она сама не может завершиться. Изабель превращается в бесконечность камня.
Повествование ведется от первого лица, которое становится собирательным образом жителей Икстепека: чаще всего в романе звучит не «я», а «мы». Этот коллективный голос описывает и идентифицирует себя через обладание («мои дома», «мои люди» и «мои улицы»), и его речь совпадает с его памятью. Также его знание превосходит все знания, накопленные поколениями его жителей. Город знает то, что видят люди перед смертью, когда:
Город говорит, как и люди, но он, подобно женщине, является образом: голосом, который окружающие не слышат («Вся красота моя оставалась в неведении, в нежелании взглянуть на меня, в добровольном забывании»). Он рассказывает в прошедшем времени обо всем, о чем можно рассказать, и, говоря о будущем, также ссылается на прошлое («Однажды мы вспомним, вспомним»). Только ожидание выражается в настоящем («Годы проходят, и я, Икстепек, все еще жду»), как и его состояние в начале повествования: «Я здесь. Сижу на камне, который кажется обычным».
Голос города-рассказчика говорит о себе в мужском роде и, прежде чем приступить к повествованию, утверждает, что говорит с камня, который только кажется камнем. Когда мы возвращаемся к началу (к этому основополагающему, краеугольному камню истории) после прочтения финала романа, то понимаем, что город-рассказчик голосом его жителей говорит о камне, в который превратилась Изабель из-за своего непостижимого, твердого, неизменного желания. Голос народной памяти, совпадающий с голосом художественного воображения, опирается на метафору, которая конденсировалась и привела к метаморфозе. Голос времени города опирается (садится) на другое время – время женщины, – которое стало камнем (границей) в дискурсивном времени – времени места, – и в нем находится не живым и не мертвым. Эта метаморфоза показывает нам двойственную природу коллективной памяти и раздвоенное время, из этого проистекает искусство создания романа. Самое время задать вопрос: какая реальность скрывается за образом «видимого камня» и каким образом рождение желания у женщины становится рождением камня, то есть рождением нового места и нового образа этого места.
