«…Я, потерявший сына, дочь, нежно любимую Марию Борисовну и ежедневно теряющий себя самого — необыкновенно быстрыми темпами, — понимаю Вас и Вашу тоску лучше многих. „Я изучил науку расставанья“ — и понял, что главное в этой науке — не уклонение от горя, не дезертирство, не бегство от милых ушедших, а также не замыкание в горе, которому невозможно помочь, но расширение сердца, любовь — жалость — сострадание к живым. Когда умерла моя Мурочка, я спасался горячим общением с другими людьми. Простите, что я преподаю Вам „науку расставанья“ так грубо и кратко, — но Вы — Вы, и поймете меня…
Приезжайте. Помолчим вместе. Не нужны ли Вам деньги?
Здоровье мое совсем развалилось. Третью неделю не сплю».
Он не любил ничего общепринятого. Не признавал встреч Нового года. У детей его никогда не было елок.
Однажды я подарила ему цветок и вместо «спасибо» услышала:
— Терпеть не могу цветов.
И тут же преподнес мою гвоздику какой-то повстречавшейся нам даме. Сначала я обиделась, но впоследствии поняла — он действительно не любил цветов. Вероятно, тоже оттого, что их все любят.
Он не только сам был невообразимо трудолюбив, но и от других требовал, чтобы они неустанно работали.
— Опять на именины? Либо вы светская дама, либо литератор, одно из двух…
Долго, с нескрываемым удовольствием смотрел, как пилят дрова в чужом саду.
Восхищался шофером, когда он сбрасывал с крыши снег.
Рассказывал, что очень любит стирать.
Любая работа пленяла его. После болезни сидел на балконе, наблюдал за муравьями и с одобрением говорил:
— Смотрите, смотрите, какие труженики! Ни одной секунды без дела!.. Это они носят материал, строят себе дом.
Часто размышлял о самом себе, старался понять себя. И порой жестоко бичевал.
— Мой первый импульс плохой, хорошее я делаю пораздумав.
На деле было наоборот: первый импульс — помочь, одарить, похвалить. А потом вдруг сожалеет, зачем это сделал. Помню, написал восторженную статью о поэте. А назавтра:
— Чего это я его так расхвалил?!
— Уверяю вас, что я не считаю себя умным. И талант свой я в молодости тратил на фельетоны вместо серьезных книг. Была большая семья, надо было зарабатывать на хлеб.
В другой раз:
— Никакого таланта у меня нет. Я беру трудом.
— Мое добро всегда оборачивается злом.
— До сих пор я вхожу в кабинет редактора со страхом.
— Я построил библиотеку потому, что обязан вернуть детям то, что взял у них.
Получил письмо от приятельницы из Киева, пишет, что он гений. Я говорю:
— Не совсем гений, скорей генийчик.
Корней Иванович:
— Полугений.
А перед сном со вздохом:
— Хуже всего быть полугением. Уж лучше — чернорабочим в литературе.
«В своих писаниях я вижу одни ошибки, одни изъяны и признаю в них единственное достоинство — искренность», — писал мне Корней Иванович.
Николай Корнеевич справедливо заметил, что человека определяют не только поступки, поведение его, но и мечты. Когда сын ушел, Корней Иванович:
— Коля говорит: мечты… А я всю жизнь мечтал об одном — чтобы мою статью напечатали.
Рассказывал: подошла к нему незнакомая женщина и попросила разрешения сфотографироваться с ним. «Вы так любите детей…»
— Я ей ответил, что совсем не люблю детей. Они для меня материал.
Между тем знал всех окрестных ребят по именам, знал характер каждого, гулял с ними, играл, бегал вперегонки, читал им книжки. А построенная им библиотека для детей? А «костры», которые организовывал дважды в год? Приходили сотни детей, приезжали писатели, артисты, и едва ли не самое большое удовольствие от этих «костров» получал сам К. И. Чуковский.
Я бывала с ним и в детских садах. С каким увлечением он, не щадя своего сердца, прыгал с детьми, загадывал им загадки, показывал фокусы, жонглировал палкой…
Мы шли к Николаю Корнеевичу в Москве и у него во дворе встретили женщину, которая вела за руку мальчика. Корней Иванович остановился и стал разговаривать с ним. Это продолжалось довольно долго, а когда они наконец расстались, я сказала:
— Это называется — вы не любите детей? Вот ведь я даже не заметила, что мальчик шел. Словно его и не было.
— Откуда вы знаете, может быть, мне его мама понравилась? — ворчливо ответил Корней Иванович.
Тяжелый приступ стенокардии. Несколько месяцев лежал больной. Много говорил о смерти.
