У меня осталось впечатление, что Грин никогда не смеялся. Он усмехался, улыбался, но смех был ему как-то не к лицу. При этом он обладал замечательным чувством юмора, любил и ценил остроумие, с удовольст
PAGE 286
вием принимал хорошую шутку и сам любил иронически сострить. Не случайно среди произведений Грина целый ряд юмористических рассказов и много раз он печатался в известном «Сатириконе». Полны юмора рассыпанные по его произведениям остроумные и комичные сопоставления вроде «убедителен, как внезапно хлынувший дождь», «неоспорим, подобно крепко пришитой пуговице» или «девочка прицепилась к нему, как муха к колокольне» и т. п. Охотно принимая участие в общем разговоре, он, видимо, еще охотнее молча слушал. В нашей компании, состоявшей из безвестных журналистов, никто не мог хоть в малейшей степени равняться с Александром Степановичем по таланту, жизненному опыту, пережитому и перечувствованному, способности увлекательно выразить свои мысли. Казалось бы, он должен был верховодить, быть у нас главным рассказчиком. Но этого не было. Он никогда не старался выделяться, не требовал к себе особого внимания, и мы никак не ощущали, что он не такой, как другие.
К самому Грину можно вполне отнести характеристику, которую дает себе герой рассказа «Крысолов»: «…моя манера говорить… происходила от печального ощущения, редко даже сознаваемого нами, что внутренний мир наш интересен немногим. Однако я сам пристально интересовался всякой другой душой, почему мало высказывался, а более слушал. Поэтому, когда собиралось несколько человек, оживленно стремящихся как можно чаще перебить друг друга, чтобы привлечь как можно более внимания к самим себе, - я обыкновенно сидел в стороне». Не раз приходилось мне встречать самого Александра Степановича в его рассказах…
Я знал, что Грин был активным участником революционного движения. Вполне естественно было ожидать, что он с готовностью будет об этом рассказывать: ведь революционные заслуги всеми и повсюду ценились, вызывали общий интерес. Но как раз об этом Грин никогда и ничего не рассказывал. Наоборот, он совершенно явно проявлял полное нежелание распространяться о своей жизни. Я догадывался, что делалось это не из особой скрытности или желания утаить что-то сокровенное. Нет, насколько я мог понять, он просто считал, что пережитое им не может составить интереса для других, да и сам, по-видимому, не испытывал влечения к погружению в воспоминания.
PAGE 287
Я отнюдь не намерен похваляться, что Грин проявлял ко мне какое-нибудь особое доверие, но бывали случаи, когда он разговаривал со мной с безусловной откровенностью. Поэтому я решаюсь предположить, что он, во всяком случае, не таился от меня. Много раз мы прогуливались с ним вдвоем по ленинградским улицам, обедали вместе, непринужденно беседуя, перескакивая на разные темы. Бывал я и у него, да и он заходил иногда ко мне. Во всяком случае, представлялось достаточно возможностей поговорить без стеснений.
И вот в таком непосредственном общении, я вспоминаю только один раз, когда Александр Степанович, мимоходом, к слову сказать, упомянул, как ему приходилось бывать у своего защитника перед судебным разбирательством его дела.
- Это был очень известный адвокат. Первый раз я пришел к нему утром, когда он завтракал Он угостил меня, и я удивился, что к чаю были самые обыкновенные булки. Я был уверен, что такой богатый человек ест только пирожные!
Понятно, я поинтересовался, какое это было дело, в чем обвинялся Грин, но он по обыкновению отмахнулся, заметив, что это было «очень давно» и «совсем не интересно». Интересным ему показалось только его наивное представление о пирожных, как верном показателе богатства! И в самом деле, это интересно: каково же ему тогда жилось, если у него сложились такие представления!
В сочинениях Грина много страниц посвящено мореплаванию. Я как-то полюбопытствовал узнать, где он сам побывал, каков его морской опыт? Александр Степанович отвечал очень лаконично, с явным нежеланием вдаваться в подробности, что плавал он не так много, но пришлось ему тяжело, так что смог весьма основательно вникнуть в жизнь моряка. Вместе с тем мне приходилось замечать, что Грин прекрасно знал оснастку корабля и работу матроса. Его высказывания оставляли впечатление практически приобретенных знаний, а не вычитанных из романов капитана Марриэта, хорошо знакомых мне самому.
Так же мало говорил Грин о своем творчестве. Я не помню, чтобы он распространялся о своих замыслах, о том, над чем и как работает. Изредка в разговоре он, между прочим, отмечал какую-нибудь сюжетную деталь,
PAGE 288
