С Александром Степановичем Грином мы были знакомы лет семь, но виделись очень редко. Это были, что называется, считанные встречи, - то в Москве (иногда, приезжая из Крыма, он ночевал у меня), то у него в Феодосии, Но помню его хорошо. Он был высоко честен, строг и чопорен; не любил ни малейшей фамильярности; резко обрывал всякие попытки панибратства. Из-за подчеркнутой сдержанности и строгости на многих производил впечатление загадочное; уверен, что именно в этом корень ходивших о нем легенд.
…Очень любил читать и говорить о путешествиях, хотя сам путешествовал мало, побывал только в Александрии (между прочим, меня всегда поражало, что, живя у моря, он плохо плавал). Его квартира в Феодосии была увешана иллюстрациями к старинному французскому изданию плавания Дюмона Дервиля. Вообще увлекался всем таинственным.
В Грине было много детского. Например, он писал юмористические стихи и, читая их, сам смеялся, как ребенок. Обожал оружие, часто рассказывал о разных стычках и сражениях, показывал мне изобретенное им «усовершенствованное» орудие для драки, которое надевалось на голову. Александр Степанович называл его «ударный налобник».
* Это запись моей беседы с Г. А. Шенгели в апреле 1956 года, О. Воронова.
PAGE 319
Впечатления человека начитанного, с широкими знаниями он не производил, но обладал незаурядной угад-ливостью. Эту интуитивную угадливость он ценил очень высоко.
… Я очень люблю Грина-писателя, считаю его первоклассным мастером своего жанра, великим писателем, свежим и необычным, заставляющим очень любить жизнь. И все-таки, что скрывать? Наряду с прекрасными произведениями у него много того, что мы сейчас назвали бы халтурой. Думаю, что возникновение их можно объяснить нуждой. Существовал, например, в Петербурге маленький журнальчик Богельмана и Зайцева. Там платили по пять рублей за рассказ, не читая его. В этот журнал и писал время от времени Грин. Иногда - прямо на извозчике. Мне кажется, что именно так был закончен «Новый цирк»: интересное, развернутое начало и несколько строк скорописи - конец. Впрочем, может быть, это только впечатление…
Вообще- то Грин был очень требователен и к композиции, и к языку, и к технической верности деталей. Помню, он резко возражал против «Баллады об арбузе» Багрицкого, особенно против слов «ножиком вырежу сердце» и «забраны риф и полотна». Утверждал, что так говорить нельзя.
О «Трех толстяках» Олеши говорил, что там много бутафорской декоративности. «Слишком жирно, - повторял он, - слишком смачно написано».
А однажды он рассказал мне, как где-то под Петербургом вместе с Л. Андрусоном за двадцать девять копеек нанял извозчика. Расплатился с ним, а потом вынул рубль, показал и… зашвырнул его в кусты. Извозчик был очень обижен.
- Я хотел послушать, как ругается извозчик, доведенный до высшей степени раздражения, - сказал Грин.
Его творческие ассоциации, безудержность его фантазии всегда поражали меня: Гель-Гью, выросший из Гурзуфа, в котором Александру Степановичу особенно нравилась «клочковатость» города; дворец Ганувера, списанный с Сиротского дома в Москве (теперь Дворец труда), еще раз фигурирующий в советской литературе в «12 стульях» Ильфа и Петрова (там это редакция, в которой Остап Бендер шантажирует вдову Грица-
цуеву).
PAGE 320
Грин отчетливо сознавал, что стоит особняком в ряду писателей, и гордился этим. Читательский успех у него был широкий. Но критика относилась к нему свысока и упрекала в плохом языке, напоминающем перевод с английского.
А мне всегда казалось (именно в этом сказывается тонкость стилистического чутья писателя!), что он невольно желал придать рассказу вид перевода - ведь мы привыкли к приключенческой литературе только в таком виде. Когда я сказал об этом Александру Степановичу, он ответил: «Это мне никогда не приходило в голову, но я рад, что вы так думаете».
Что я особенно ценю в произведениях Грина? Переплетение романтической и реалистической стихии. Мечту - не отвлеченную, абстрактную, а, если можно так выразиться, мечту, поставленную тут же. Этим-то она и наиболее убедительна. Думаю, что этим и объясняется успех Грина у публики развитой, интеллигентной.
В 1918 году, в начале зимы, я, работала в газете «Петроградское эхо» у Василевского и там впервые увидела Александра Степановича Грина и познакомилась с ним. Он мне сначала показался похожим на католического патера: длинный, худой, в узком черном с поднятым воротником пальто, в высокой черной меховой шапке, с очень бледным, тоже узким лицом и узким, как мне тогда показалось, извилистым носом. Впоследствии это впечатление рассеялось, а про нос свой Александр Степанович, смеясь, говорил: на лице, похожем на сильно мятую рублевую бумажку, расположился нос, в начале формы римской - наследие родителя, но в конце своем - совершенно расшлепанная туфля - наследие родительницы.
