Мы больше не плакали.
– Пойдемте обедать.
Про себя я поклялась никогда больше не переступать порог этой мэрии. Я все еще дрожала. Мое приключение подходило к концу.
Домик в Тагле, который прежде наполняло пение птиц и наши мечты, погрузился в уныние. Я задыхалась. Друзья все реже приезжали навестить меня. Часами я просиживала, глядя на равнину перед домом – без единой мысли в голове, с разбитым сердцем. Я влюбилась в человека, который боится жениться. Он соблазнил меня, а теперь отдаляется…
Аргентинские друзья больше не приглашали меня к себе. В их глазах я была «веселой вдовой». Мой летчик выходил в свет в одиночестве. Я молилась. Я решила никогда больше не заговаривать с Тонио о нашей неудавшейся свадьбе. После того как он поблагодарил меня на пороге мэрии, он больше не возвращался к этой теме. Пути к отступлению у меня не было. Мне полагалась пенсия как вдове аргентинского дипломата, но я не решалась больше ни о чем просить друзей Гомеса Каррильо.
Я заперлась дома в Тагле. Тонио теперь почти не ужинал со мной. Я привыкла к тому, что, даже оставаясь в Буэнос-Айресе, он никогда не ел дома. Он возвращался вечером, чтобы переодеться и побриться, я сидела в будуаре, делая вид, что поглощена книгой или журналом. Он заглядывал попрощаться:
– До скорого, дорогая.
Виновато целовал меня и сбегал, не в силах унять дрожь.
Возвращался Тонио поздно ночью. Я ждала его. Я всегда была одета в длинное платье, улыбалась, будто готовилась отправиться на бал, заводила разговор о литературе, рассказывала истории из своей прошлой жизни… Мы вместе пили очень холодное шампанское. Он слегка расслаблялся, и, хотя меня томила печаль, я делала вид, что между нами все по-прежнему. Я говорила ему:
– Всего пять страниц бури сегодня вечером.
И он уходил к себе в кабинет.
– Отведите меня за руку, я не могу сам подняться по лестнице.
Он был как ребенок. Я усаживала его в кресло, целовала и шепотом повторяла на ухо:
– Пишите, пишите, это необходимо. Кремьё говорил: «Нужно, чтобы он писал», – так что поторопитесь.
– Спасибо, спасибо, я буду писать, раз вы так настаиваете.
И наутро я находила несколько страниц, исписанных неразборчивым почерком, на небольшом письменном столе у себя в будуаре.
Он уезжал на работу, а я спала все утро. К трем-четырем часам дня я вставала с постели совершенно разбитая. Я ничего не ела. Леон говорил мне:
– Если мадам не будет кушать, мы с женой тоже откажемся от еды.
Однажды пришло приглашение на чай от одной из наших подруг, но она приглашала одного Тонио. Как обычно, он заехал домой переодеться и побриться. Мое сердце не выдержало. Я попросила его остаться со мной, но он отказался.
– Я договорился потом поужинать с друзьями.
Я оделась во все черное и, обезумев от горя, побрела по улицам куда глаза глядят. Я проклинала себя, встречая свое отражение в витринах. Неожиданно передо мной остановился молодой человек. Большой поклонник Гомеса Каррильо.
– Консуэло, ты одна?
– Да, Луисито.
– Пошли со мной.
– Куда?
– В гости на чашку чая.
– Но меня не приглашали.
– Это у моей тети, пошли скорей.
Меня приняли с распростертыми объятиями, однако без шуточек не обошлось. Дружеская поддержка вернула мне былую смелость. Внезапно я почувствовала себя прекрасно вдали от своего летчика-донжуана, с его историями о приключениях в пустыне. Я объявила, что уезжаю первым же рейсом, неотложные дела призывают меня в Париж.
В дом вернулись цветы и друзья Энрике. Они осыпали меня любезностями. Меня снова стали приглашать повсюду. А летчик оставался в одиночестве дома в Тагле, ожидая свою матушку.
Я взяла билет на ближайший теплоход.
– Когда появится ваша маменька, – заявила я Тонио, – объясните ей, что у меня дела в Париже. Меня ждет Люсьен, я выхожу за него замуж. Это судьба.
Он не ответил. Дни текли быстро, я приглашала друзей, ходила в кино, бесцельно гуляла по улицам. Наконец я оказалась на борту теплохода, который увозил меня с моим разбитым сердцем во Францию. Моя каюта была полна цветов. Друзья поняли мою печаль.
Я заснула еще до того, как судно отчалило. Когда я проснулась, мы уже были в открытом море. Офицер принес мне телеграмму. От Сент-Экзюпери. Он сообщал, что летит над кораблем… Время от времени будет подавать мне знаки. Я была ни жива ни мертва от страха.
Я не выходила из каюты до самого Рио-де-Жанейро, где встретилась со своим учителем и другом Альфонсо Рейесом [13] . Мать Тонио находилась на другом корабле, стоявшем на якоре уже несколько часов. Мне не хотелось в ней пересекаться.
После восемнадцати дней плаванья – наконец-то Гавр, таможня, моя квартира на улице Кастеллан. Я снова в Париже. Когда я спросила консьержку, она ответила, что Люсьен не заходил ни разу. Где он? В дверь постучали: это оказался Люсьен собственной персоной. И тут же зазвонил телефон. Я сняла трубку, даже не успев поприветствовать Люсьена:
– Алло?
– Вас вызывает Буэнос-Айрес, не кладите трубку.
Затем:
– Это я, Тонио. Дорогая, я отплываю первым же рейсом, чтобы догнать вас, чтобы жениться на вас.
– Послушайте, ко мне пришли.
– Люсьен?
– Да.
