Опубликован в журнале "Эдита" 80/2019
Выпущен я был фирмой Кольт в штате Техас, рос маленьким беззаботным сорванцом. Долгое время числился выданным стажёру полиции Бену Гумбольдту. Он только и делал, что смазывал меня и палил в молоко в тире.
- Ноль из десяти, Бен! - хохотал инструктор и хлопал стажёра по плечу.
Бен краснел, даже тренировался на берегу - по банкам из-под пива. А потом забыл меня вместе с кобурой, когда ему Сюзи сказала, что её бабушка уехала на две недели к родственникам в Огайо. Бен совсем потерялся от этого нехитрого трюка и вскоре женился на ней, как честный джентльмен.
Я же попал в руки рыжему марсианину Буну, который в тот день был проездом на Земле, ловил крабов под камнями и нашёл кобуру. Он и пустил в расход все имевшиеся в наличии двадцать две банки пива и одно чучело вороны.
Тогда-то меня и увидел его папаша. Папаша Бертам ухватил шестипалой ручищей. Сказал:
- Приемлемо.
И уже в следующую ночь мой юный голосок блямкнул осечкой первый раз в таверне на улице Жирондьер в квартале землян, кажется, на Прометее. Или на Ио. Но это не важно. Дальше дело пошло лучше. С тех пор я потерял счёт недругам, людям и нелюдям, вставшим на пути папаши Бертама. Он водил двухместный старый звездолёт, торговал крепким зельем с родного Марса и чувствовал себя прекрасно.
Пока не влюбился в девчонку с Земли. Помню, он часами просиживал в кафе напротив её окон, тянул виски и курил земные сигары, они ему очень нравились.
Ума не приложу, чем эта Офелия его привлекла. Смешная, нескладная, одно имечко чего стоит. Она однажды влезла между мной и своим парнем, и не смогла сказать ни слова, у неё пропал голос. Парень у неё был дурак. Ему показалось, что девчонка, которую запихивал в свой кабриолет папаша Бертам, не хочет в папашин кабриолет. Всего лишь потому, что девчонка упёрлась руками и ногами в двери и никак не входила в них. И парень вмешался. Девчонка убежала. Но папаша Бертам не из тех, кто прощает обиды, и приставил меня к носу обидчика. И тут такой финт Офелии. Папаша Бертам растрогался, старый сентиментальный дурак, взял и простил обиду.
Но запомнил адрес Офелии. Долго наносил церемонные визиты. В их земном фраке и с цветами. Но что ей визиты старого марсианина Бертама, которому фрак шёл, как аллигатору галстук. Нет, Офелия так и не села в его распахнутый кабриолет. И папаша Бертам пристрелил их обоих. Но к чему я всё это?
А! Да. Так вот эта девчонка тогда и вселилась в меня. Она так умоляла не убивать того парня, что забыла помолиться за себя. Она и сейчас здесь, где-то в районе спускового крючка, где бьётся моё сердце. Её не услышишь так просто, всегда молчит. Но как только папаша Бертам предлагает приняться за дело, она тут как тут.
- Нет-нет, не убивай его! У него дети, двое маленьких мальчишек-близнецов и чудесная девчушка с копной замечательных чёрных пружинок-волос, она сегодня ждёт отца, он обещал повести их в цирк!
И тянула на себя крючок.
Или всхлипывала:
- Нет, нет, умоляю тебя, у него больная мать! Она не может ходить. Ей нечего есть. Она сидит у окна и кормит старого воробья старыми крошками, что остались на столе от вчерашнего ужина.
А папаша Бертам ждал. Сопел и злился и не один раз чуть не разбил меня об стол. Или фонарный столб. Или трубу на крыше одного дома здесь, на Альфе-Центавра. А что я мог?! Со спусковым крючком, который тянули двое в разные стороны. А Офелия тихонько плакала:
- Нет-нет, пожалей его, этот центаврианин, он беременный, не сегодня-завтра родит! Такие прелестные крошки, о, у них столько шустрых, быстрых ножек, сколько же пар обуви требуется им, бедный-бедный отец, они бегут к нему наперегонки, я вижу их!
- Твою же мать, - проворчал тогда флегматично папаша Бертам, понимая, что что-то пошло не так, и отправляя меня в водосточную трубу.
Бедный сентиментальный старик, он даже ругаться научился по-земному ради своей Офелии. Над ним смеялись все уважаемые питейные заведения на Марсе. Как-то он теперь без меня.
А я поздравил себя с отпуском, и валяюсь который год здесь, в теньке, на песке. На Альфе-Центавра везде песок. Моя Офелия молчит, хотелось бы снова услышать её голосок, похоже, я тоже влюбился.
Но вокруг лишь шуршит песок. И летают центаврианские автобусы-тарелки.
Песчинки попадают мне в ствол, в прицел, я уже ослеп от этого песка.
Слышно, как всё сильнее завывает ветер в трубе. Сегодня хороший, крепкий ветер. Чёрт... оторвало трубу. Придавило здорово.
Курок на полувзвод. Чёрт!
- Нет! - услышал я голос Офелии.
Но, признаться, мне было не до неё.
Потому что передо мной стояли ноги. Десять ног. Любопытные глаза смотрели мне в прицел. Хитрые, смешливые, в хелицерах. Совсем мальчишка. Его ручонки шевелились и уже тянулись ко мне.
- Нет-нет, - прошептала моя Офелия, - ты же не убьёшь его! Ты же придумаешь что-нибудь?! Ты не можешь не придумать, ты крутой.
Я и думал! Что я мог ещё делать с этим оттянутым по-дурацки крючком. Только думать. И вспоминать, сколько там патронов осталось, чёрт побери, папаша Бертам, не мог ты их выпустить все!
- Нет-нет, - с ужасом прошептала Офелия, - он был беременный! Ты тогда не мог, ты не такой!
