Посвящается друзьям – моей Сауле и Карубаю.Я всю жизнь умела радоваться и очень многое мне нравится. Все из раннего детства помню. И как же не рассказать о чем-то, что видела, чем любовалась. Это и смех людей после бомбежки… Как же было не посмеяться после страха! Зажигали свечку и.. – Ты голову спрятал под стол, а остальное не было жалко? А этот, смотрите, голова торчит, а весь он еще под кроватью! Живы! Слава Богу! Соседи, собиравшиеся в одну комнату, чтоб не было так страшно, уходя просили мою сестру, чтобы опять перед обстрелами успевала обежать дом с молитвой. А немцы не задерживались, торопились к Сталинграду. И наши не давали отдохнуть непрошенной немчуре (слово из детства). А мама рассказывала: – Мои девчата только успели воды набрать, а тут взрывы, они бежать, вода – на них, а им смешно… Отогнали нечисть от нас, только так говорили – "нечисть," и нам включили радио. Никто не выключал эту черную тарелку хоть на минуту – жили последними известиями и радовались песням.
Почему вперемешку? До войны мне было 2,5 года и по воспоминаниям мамы я так хорошо говорила по-украински, что поправляла речь взрослых, но в 4года к ее удивлению я уже не знала ни слова из прежней речи. Одно слово «тато» я помню.
Но что-то рассказывая, тарахтела так спешно, что сваливала все вместе, перескакивала с одного события на другое. Какая у человека речь, такая и жизнь. Получается, что и жила-то я неправильно. С детства хотела что-то писать, но начала только в 70 лет. Ну, не умею я писать все по порядочку – это скучно! И вдруг придумала, как рассказать уже взрослым детям, то, что они не успели услышать в детстве: один заголовок, а под ним все, что относится к этой теме.
Первый запомнившийся запах жил во мне 20 лет. Еще была война, значит, мне около 4-х лет. Мы жили тогда у Марии Васильевны, учительницы. Домик был настоящим, а не мазанкой, даже застекленная веранда была. И были настоящие деревянные полы, ни у кого больше я не видела такой роскоши. Тонкая и прямая ходила по этому полу Мария Васильевна и стучала каблучками. Я долго раздумывала, как можно ходить в туфлях, если между каблучком и главной туфлей пустое место.… И не падать.… Дождалась, когда учительница шла медленно, и мне удалось ползти за нею на четвереньках и просунуть палец в дырочку. И Мария Васильевна идет и не падает! А она усмехнулась, взглянув на непонятную девчонку, на полу, и пошла дальше, высоко держа красивую голову с толстой косой.
В очередной приход немцев в село, они облюбовали этот дом для штаба. В одной комнате жили мы. Все четверо детей спали поперек кровати и маленькая Галька с нами. А где спала мама, не знаю.
Утро. Тихо. Я сползаю ногами вперед и чуть не наступила на отца, он спал на полу. Я развернулась – ноги назад – и стала его разглядывать. Нагляделась и стала трогать руками его лоб, волосы. Он быстро проснулся и засмеялся. Позже я узнала из разговоров взрослых, что он не успел засветло дойти до дома из дальней степи и его привели в комендатуру. После расспросов его мирно отпустили. А однажды днем отец сидел за столиком на веранде с молодым красивым немцем. Разговаривали по-русски. Мама тихонько передала Миле и Люсе суть их разговора: не хотят воевать простые немцы.
За столом мне не было дела до разговора мужчин: заворожено смотрела на нарядную твердую коробочку. Но она лежала далековато от моих рук. Я любовалась невиданной красотой. То положу голову на одно ухо, то на другое, то стану отцу на колени и сверху смотрю на недоступное сокровище.
– Schokolade , – улыбнулся немец, протягивая мне кусочек толстого… чего-то.
Я быстренько спрятала это за щеку. Это… это он сказал «шоколоде». Как же я просмотрела, когда немец доставал шоколад из коробочки? А я бы и не узнала, что это за непривычное чудо тает у меня за щекой и пахнет, и растекается невозможной сладостью по всему рту. Уже невозможно удержать ее за щекой, придется глотать, а жалко.… Все, ничего не осталось и губы тщательно облизаны.
Теперь бы мне ту коробочку… Я тянула к ней руку, отвернувшись от нее, как будто мне она совсем не нужна,… Но далеко. Легла животом на стол и вот рука уже на коробочке. Не смотрит немец, не видит, что игрушка совсем близко. И вот я уже поглаживаю ее, придвигаю, отодвигаю подальше. Если бы эта игрушечная коробочка стала моей! Такой красоты нет ни у кого!
И вдруг! Немец понял меня и спокойно придвинул эту ценность прямо к моей руке. В моих глазах сиял несмелый вопрос:
– Это, правда… мне?
Он улыбнулся. Я мигом сползла с колен отца. А куда бежать? В огород! Там спряталась между чахлых степных растений и уткнулась всем лицом в приобретенное счастье. Ка-а-к пахнет, как вкусно пахнет. Долго не решаюсь открыть коробочку, может там еще остался, как его… шоколаде? Нет, внутри пусто… Я надышалась, налюбовалась своим приобретением и выползла из под кустиков, когда со двора уже перестали звать меня, и встревоженные голоса звучали на огороде. Хорошо, что это Миля и Люся, они не отберут мою игрушку.
– Ты чего молчишь!?
– Шо… шоколаде ела…
– Где? Под кустами? – смеются сестры.
– Правда, правда, немец тот давал, что с отцом сидит.
– Так что, у тебя еще есть? – смотрят они на мои руки.
– Нет. И коробочка была уже пустая, когда немец дал мне шо…
– Шиколад, – подсказывает Люся.
Но я помню, как кругло произносил это слово немец и поправляю ее: "шоколаде".
Разворачиваю подол платья и протягиваю на обозрение свой подарок. Сестры ее разглядывают, нюхают, а я тороплю их, тяну вверх руки.
– "Шоколаде", – передразнивает меня Миля. Они с Люсей смеются и называют еще одно незнакомое слово. Несколько дней я дышала вкусным запахом, пока дети не утащили мою ценность.
Лет через 20 я закричала не своим голосом:
– Саша, чем это пахнет?
Воткнула нос в его пачку, каких-то иностранных папирос.
– Так эта коробочка всего лишь от этой гадости, от папирос?!
И я рассказала ему детскую историю с красивой коробочкой.
