Солдаты Орум Малик прижимались друг к другу спинами, они не знали ничего, кроме того, что в любой момент могут умереть. Сколько еще подобных им стали заложниками этого места? Сколько врагов бродило здесь? В этом мире все было приглушено: звуки, чувства. Даже сердце будто бы билось медленнее, или не билось вовсе? Замерев от страха. Ничего не помогало и не могло отогнать этот непроницаемый туман. Их сил было недостаточно, чтобы разорвать завесу. Слева раздалось касание ветра, еще двое рухнули без головы. Убийца играл с ними, тянул время, но для чего? Еще одно движение, еще трое погибло на месте. Один из них побежал, но не успел сделать и пяти шагов, как споткнулся обо что-то и упал, встретившись лицом к лицу с пустыми стеклянными глазами. Остывающий труп смотрел на него, лежа на подобных ему. Воин испуганно поднял глаза, завидев в тумане очертания тысяч боевых братьев, сложивших головы и громко закричал от ужаса. Его крик сломал хрупкие путы храбрости живых собратьев, освободив заключенную в них трусость. Вопль резко затих, до ушей донесся лишь предсмертный всхлип.
Нервы порвались, подобно старым натянутым веревкам, воины не выдержали и побежали, умирая со сдавленным хрипом застрявшего в легких воздуха. Тень двигалась в своем мире, мчась во мгле. Он был хищной рыбой в глубоком бездонном океане, альфой, способной сокрушить любого. Рядом с ним были его братья, они охотились, убивали ради высшего блага, их тени двигались в тумане, бросая в ноги к смерти одну душу за другой. Рота солдат стала его новой целью, еще одной жертвой, даром умершим в оковах.
Генерал Эбекам встал у края тумана, таким плотным, что дым оставался в ладони. Он направил ударную волну, гигантская сила вгрызлась в призрачный океан, высушивая и прогоняя прочь. Десятки километров грязной белизны вновь стали обломками города, руинами рабовладения. Перед генералом и его воинами стояли десять фигур в плащах, с лицами-масками. Центральный единокровный держал на сгибе локтя голову одного из солдат, тот все еще был жив, пытаясь вырваться их смертельной хватки. Дно серой пелены открыло невидимое глазу, десятки тысяч умерших лежали сплошным полотном, наваленные друг на друга, с застывшими лицами ужаса перед неизбежной смертью.
— Вы ответите за это! Выродки, сукины дети, я лично буду пытать вас всеми возможными способами, и даже тогда вам не будет дано умереть! Это оскорбление не смыть и миллиардами часов ваших страданий! — он посмотрел на, очевидного, главного среди них. — Ты, немедленно отпусти этого воина!
Противник хладнокровно сломал муликанцу шею, затем оторвал голову и бросил к ногам генерала и его гвардейцев. Генерал взревел от ярости и без предупреждения ринулся в атаку. Его крылья расправились и убили двух единокровных, которые, должны были быть быстрее мастера оранжевых глаз, но Севатим развеял их уверенность. Он влетел в наглеца, сила его удара, казалось, разорвала саму реальность. Каждая живая душа вокруг осталась позади, исчезнув где-то в лучах смертельного света, что струился из крыльев генерала. К удивлению Эбекама противник стойко принял удар, заблокировав его меч своим, приняв всю смертоносную энергию мощью собственного барьера. Севатим бросил взгляд на клинок в руках врага, что дрожал в кисти, сдерживая мощный удар, и его охватил ужас.
— Ты… — выдохнул он. — Откуда у тебя этот меч?! — генерал надавил сильнее, а затем резко схватил противника за руку. Крылья выгнулись из-за спины, разя в единокровного. Он исчез, став туманом, а затем появился перед генералом вновь, с кончиков пальцев закапала кровь, Эбекам успел достать ублюдка. Это придало ему великое удовольствие, не смотря на то, что подобные раны быстро затянулись.
Противник поднял свой меч, указав острием на горящие небеса. Вокруг них все еще был хаос, хотя понемногу единокровные стали отступать. Но только не он, у него все еще оставалось здесь незаконченное дело, требующее от него всех сил. Клинок выгибался, подобно когтю кежахиша, одна сторона была гладким лезвием, способным рассекать все, что угодно, другая же, потрошащие зубья, обрамленные черным. Вдоль всего клинка была искусная гравировка звеньев цепей, которые скреплялись рабами, закованными в ошейники в ничтожной склонившейся позе. Серебряная рукоять с алмазными вставками прекрасно блестела в оранжевом зареве горящих построек, ее свет казался отпугивающе чистым среди падающих хлопьев пепла.
— Ты так легко узнал этот клинок, — заговорил единокровный, и губы генерала в ужасе задрожали. — Сколь очевидно теперь, что во мне ты всегда видел лишь оружие, и только потом сына и наследника.
