В середине 80-х годов прошлого века, когда начинается действие документальной повести известного журналиста Валерия Панюшкина, в Советском Союзе никто не задумывался о правах потребителей. Но нашлись несколько человек, которые решили встать на защиту этих прав. Они были идеалистами, революционерами, романтиками. Против них была сначала советская система, потом — бандиты 90-х, а теперь — коррупция власти и апатия населения. Они прошли все круги ада, но не остановились, продолжая защищать права и на работающий холодильник, набитый продуктами, и на работающую власть, которая заботится обо всех, а не только о себе. Эта книга — не журналистское расследование, а романтическая сага о людях, которые попытались изменить нашу с вами жизнь. И которым это удалось.
Про 1990-е годы в России принято спорить. Демократическая революция или развал великой страны? Рыночные реформы или грабительский капитализм? Первоначальное накопление капитала или окончательное обнищание тех, у кого капитала нет? Время надежд или время бандитского беспредела?
А что если не было никакой демократической революции? Что если смысл российских 90-х заключается вовсе не в переходе от умозрительного социализма, придуманного Владимиром Лениным, к умозрительному капитализму, придуманному Адамом Смитом?
Что если революция 90-х в России была вовсе не буржуазной и вовсе не демократической? Что если на баррикадах у Белого дома мы сражались не за плюрализм и народовластие, а за джинсы и шампунь с кондиционером в одном флаконе?
Что если революция 90-х — это потребительская революция?
Очередь была длинной. Часа на три. Небольшой участок земли в Москве на Звездном бульваре обнесен был временным забором из сетки рабицы. Внутри ограждения прямо на снег навалены были как попало живые елки. А снаружи, огибая забор и растягиваясь в снежной каше проспекта еще метров на сто пятьдесят, стояла очередь из отчетливо неблагополучных людей, впрочем, не осознававших толком своего неблагополучия. Мужчины в очереди, как правило, одеты были в драповые пальто, дурно пошитые и не державшие тепла. Чтобы согреться, мужчины перетаптывались или даже подпрыгивали. Женщины, как правило, кутались в довольно жиденький воротник из довольно замученного пушного зверя, но пальто тоже имели из дурной ткани. Чтобы согреться, женщины предпочитали не прыгать, а съеживаться и дрожать. Время от времени в очереди попадались люди в дубленках, каковые дубленки свидетельствовали о причастности носителя к миру торговли, или о развитых неформальных связях его с миром торговли, или о доходной профессии, например зубного техника. Еще реже попадались заграничные пуховые куртки, спортивные шапочки и синтетические сапоги, именуемые «луноходами». Про носителя «луноходов» безошибочно можно было сказать, что он принадлежит к высшей и привилегированной касте — он «выездной», у него есть заграничный паспорт, он путешествует время от времени в Западную Европу, получает суточные в валюте, питается в Европе привезенными с собою консервами, а на сэкономленные марки, франки или лиры покупает себе пуховик и синтетические сапоги, дивясь тому, как же все это, черт побери, дешево там, на Западе, особенно если посещать уличные развалы или
Был 1982 год. Советский Союз проигрывал гонку вооружений и увязал в афганской войне. Цены на нефть падали. У советского правительства не было долларов не только на закупку импортной одежды, но и на закупку импортного хлеба, импортного мяса и импортного молока для детей. А свое производство в Советском Союзе устроено было под нужды военно-промышленного комплекса. Ракеты, танки и самолеты производить еще худо-бедно умели. Колбасу, штаны и телевизоры производить не умели совсем.
Был 1982 год. Зима, декабрь. Правда заключалась в том, что в Советском Союзе нечего было есть и не во что было одеться. Но истинного положения вещей не осознавали ни правительство, ни граждане. Столкнувшись с проблемой дефицита самых простых продуктов, правительство вместо того, чтобы проводить реформы, предпочитало придумывать утопическую продовольственную программу или бессмысленные дисциплинарные меры. А граждане предпочитали объяснять тотальный дефицит не тем, что товаров в стране просто нет, а тем, что товары, дескать, расходятся по спецраспределителям для сильных мира сего или разворовываются нечистыми на руку торговцами на складах и в магазинах.
Для интеллигенции традиционным способом закрывать глаза на дефицитность отечественной экономики была аскеза. Интеллигент решал для себя, что просто не станет унижаться до выстаивания многочасовых очередей, одевался во что попало, ел что попало и таким образом чувствовал превосходство над народной массой. Эта интеллигентская стратегия давала сбои, как только речь заходила о дефицитных книжках, дефицитных пластинках и дефицитных товарах для детей. Можно было сколь угодно высокомерно одеваться в обноски, питаться дурными консервами и пить спирт, принесенный другом-химиком из лаборатории или другом-доктором из больничной аптеки, однако очереди на молочную кухню выстаивали все мужчины, имевшие маленьких детей, и очередь за елкой тоже нельзя было не выстоять накануне Нового года, если дома пятилетний ребенок, который только и ждет, когда под волшебным деревом волшебным образом появятся подарки от Деда Мороза.
