По всей армии поднялась великая радость, так как обозный парк дал бы нам возможность доказать боевые качества регулярных арабских войск, над обучением и организацией которых долгие месяцы работали Джойс, Джафар и множество арабских и британских офицеров. Мы начерно набросали расписание и план действий, и затем, не теряя времени, я отплыл на судне обратно в Египет.
В Каире, где я провел четыре дня, наши дела сейчас уже не зависели от слепого случая. Сочувствие Алленби создало нам целый штаб. У нас были офицеры, ведавшие снабжением, эксперт по морским перевозкам, артиллерийский эксперт, разведывательный [231] отдел под начальством полковника Алана Доуни (брата создателя биршебского плана, уже уехавшего во Францию).
Доуни являлся самым ценным из даров Алленби — более ценным, чем тысячи обозных верблюдов. Как офицер-профессионал, он обладал цеховым чутьем. Его разум отличался большой сметливостью, инстинктивно чувствуя особые преимущества восстания. Он сочетал в себе идеи регулярной войны и восстания, то есть то, что я некогда в Янбу мечтал найти в каждом офицере. И лишь Доуни преуспел в этом после трехлетнего опыта.
Раньше арабское движение развивалось как восстание дикарей, обладающее столь же незначительными средствами, как незначительны были его цели и перспективы. Отныне Алленби считал его значительной частью своего плана.
Мы с Джойсом начертили план поддержки первого удара Алленби. В нашем центре арабские регулярные войска под начальством Джафара атакуют Маан. Джойс с бронированными автомобилями проскользнет к Мудовваре и разрушит железную дорогу — на этот раз окончательно, ибо сейчас мы были готовы отрезать Медину. Мирзук же поедет со мной на север, чтобы осуществить соединение с британскими силами.
3 апреля 1918 года, после отъезда Джойса и Доуни, я выступил с Мирзуком из Аба-эль-Лиссана. С нами отправились две тысячи сирханских верблюдов с грузом боеприпасов и провианта. Из-за обоза мы продвигались медленно и достигли железной дороги при наступлении темноты. Несколько человек ускакало вперед, чтобы обследовать линию при дневном свете и увериться в том, что ничто не нарушит [232] спокойствия во время многочасового перехода через нее растянувшихся колонн верблюдов.
Перед заходом солнца мы увидели железнодорожное полотно, бегущее широким изгибом по открытой местности между низкими зарослями кустарника и травы.
Когда я въезжал на насыпь, из-за длинной тени водостока налево от меня показался турецкий солдат, без сомнения проспавший там целый день. Он дико взглянул на меня и на револьвер в моей руке, а затем печально посмотрел на свою винтовку, валявшуюся вдали. Это был молодой крепкий человек угрюмого вида. Я пристально поглядел на него и мягко сказал:
— Бог милостив!
Он понял смысл арабской фразы и вскинул на меня сверкнувшие глаза. Хмурое выражение его заспанного лица начало медленно расплываться от недоверчивой радости.
Однако он не произнес ни слова. Я стиснул ногами волосатые бока моего верблюда, он мерным шагом пересек рельсы и спустился по склону, но юный турок и не подумал стрелять мне в спину, когда я отъезжал от него. На безопасном расстоянии я оглянулся. Он приложил большой палец к носу и помахал мне рукой.
Мы разожгли костер как сигнальный огонь для остальных и ждали, пока мимо проходили темные ряды верблюдов.
На следующий день мы выступили к вади Эль-Джинз, где заночевали. Заал подстрелил дрофу, и мы устроили пир. Верблюды тоже пировали, бродя по колено в сочной траве, взращенной щедротами весны.
Четвертый, столь же легкий переход привел нас к нашей цели — к Атаре, где стояли лагерем союзники — шейхи Мифлех, Фахад и Адуб. Фахад еще не [233] оправился от раны, но Мифлех вышел приветствовать нас медоточивыми словами. Его лицо выражало алчность, и он тяжело дышал, снедаемый ею.
Наш план, благодаря львиной доле участия в нем Алленби, обещал легко осуществиться. Мы, закончив приготовления, пересекли железнодорожное полотно по пути к Темеду, главному месту водоснабжения племени бени-сахр. Оттуда под прикрытием их кавалерии мы должны были двинуться на Мадебу и основать в ней нашу штаб-квартиру, в то время как Алленби приводил в порядок дорогу Иерихон — Салт, — нам следовало соединиться с британскими силами, не производя ни единого выстрела.
Наконец пришло известие, что англичане взяли Амман. Через полчаса мы выступили в Темед через покинутую линию.
Следующее сообщение гласило, что англичане отступают, и, хотя мы и раньше предупреждали арабов о возможности этого, они пришли в уныние.
Третий гонец донес, что англичане только что бежали из-под Салта. Это полностью противоречило намерениям Алленби, и я поклялся, что это неправда.
В эту минуту галопом подскакал какай-то всадник и рассказал, что англичане лишь взорвали небольшой участок железной дороги к югу от Аммана после двухдневного тщетного штурма. Эти слухи меня серьезно встревожили, и я послал Адуба в Салт с письмом к генералу Четвуду, прося у него сведений о действительном положении.
