– Ладно… – говорит Луна и пересказывает доктору историю о том, как Лукасинью беседовал с матерью – чего не было, жил во Дворце Вечного света – чего тоже не было, – и вообще о том, как хорошо ему было с Сунями, тетушками, дядюшками, кузенами и кузинами, с которыми он не был знаком. Лицо доктора Гебреселасси мрачнеет. Потом Луна сообщает, что она исследовательница, знает все потайные туннели, коридоры и тропы Кориолиса, и это знание она использовала, чтобы шпионить за Амалией Сунь, проследить за ее странным длинным маршрутом через кампус до цеха белковых чипов.
Тут доктор Гебреселасси поднимает руку.
– Погоди минутку, Луна.
Дверь открывается. В кабинет входит Дакота Каур Маккензи.
– Итак, Луна, – говорит доктор Гебреселасси. – Я хочу, чтобы ты рассказала Дакоте все, о чем говорила мне.
Леди Сунь вертит в руках маленький металлический цилиндр. Он размером с большой палец, тяжелый, холодный и слегка жирный на ощупь. Ее пальцы чувствуют мельчайшие знаки, выгравированные на металле.
– Что это такое? – спрашивает она. Ее потревожили, нарушили одиночество и размышления, которым она предавалась в своих апартаментах. Она на взводе и не склонна к любезностям.
– Кредит-нота [39] из Университета Невидимой стороны. Доставлено БАЛТРАНом лично мне, – говорит Аманда Сунь.
Леди Сунь подносит цилиндр к глазам, пытаясь рассмотреть гравировку.
– Такие мелкие буквы, – неодобрительно бормочет она. – Что еще за нота?
– От Университета Невидимой стороны, факультета биокибернетики, школы нейротехнологий на счет «Тайяна»: углерод – пятьдесят одна тысяча двести целых восемьдесят восемь сотых грамма; кислород – шестнадцать тысяч сто двенадцать целых шестьдесят пять сотых грамма… – говорит Аманда Сунь.
– Химические составляющие человеческого тела, – говорит леди Сунь, и холод металла проникает в нее. Она прижимает руку к груди. Ее собственную уловку, демонстрацию силы, обратили против нее.
– Да, – говорит Аманда Сунь. – Амалия Сунь.
Анелиза Маккензи помнит момент, когда поняла, что музыка – это демон. Она в двенадцатый раз отрепетировала двадцать третий гуше седьмого дастгяха [40], «Дастгях-е Махур», и увидела на струнах сетара кровь. Кончики ее пальцев стерлись до живого мяса о натянутую сталь. А она и не заметила.
Ей было четырнадцать, когда сетар испил ее крови.
Ей едва исполнилось тринадцать, когда он заставил полюбить себя. Она возвращалась в «Горнило» по Первой экваториальной вместе с мамами, после геодезической съемки в бороздах Копфа. Смотрела в окно. Переключала развлекательные каналы. И тут в ушах прозвучали переливы нот, похожие на расплавленное серебро, заставив ее встрепенуться. Струны, изливая металлически точные ноты, говорили с ней, с ней одной, ни с кем другим на этой круглой-прекруглой Луне, и звучали ясно, точно. Она понимала все, что они говорили: каждую эмоцию, которая ими пробуждалась, – восторг, покой, контроль, благоговение, страх, тайну. Все окуталось светом; все стало ясным.
– Послушайте! – крикнула она, спрыгивая со своего места, чтобы разбудить дремлющих матерей. – Послушайте! – Она включила музыку для их фамильяров. – Как будто… как будто оно где-то там – и вот тут.
Они послушали. И ничего не поняли.
Тот серебристый голос принадлежал сетару – классическому музыкальному инструменту из Персии. Его можно было сделать. На Луне можно сделать что угодно. Она узнала, как настраивать сетар и перебирать струны, изучила гуше, которые посредством сайр встраивались в дастгяхи, а те – в великолепие радифов [41]: симметрия, асимметрия, импровизация, и все это – на сетаре из углерода со струнами из лунной стали. Позже, когда сетар овладел ею, Анелиза заплатила ошеломляюще много битси за то, чтобы ей сделали инструмент из дерева, вручную, украсили настоящим шелком и привезли с Земли.
Она нашла других музыкантов, которых коснулась эта музыка. Их было немного, и никто из них не видел того, что видела она: суровую, красивую, строгую и блистающую природу ее мира. И все же они были одержимы демоном. Встречаясь с музыкантами других направлений, она поняла, что и те одержимы: фанатики, аскеты, перфекционисты, исследователи, маньяки. Мелодия из дерева и проволоки овладела Анелизой, заставляя совершенствовать отношения между ними, помещая сетар в центр ее жизни, делая его главной потребностью. Демон – как он есть.
Она любит волка, будучи замужем за демоном.
Эти отношения жестоки.
Анелиза завершает дастгях и позволяет музыке растаять вместе с последними отзвуками дафа [42]. Потом она держит короткую паузу в тишине; окружена ничем и всем, но задержаться в этом состоянии не может, как не смогла бы задержаться в утробе матери. Вздох – и на нее обрушиваются аплодисменты.
