Но это еще не все, и оба это знали. Хотя шеф не распространялся о состоянии заключенного, слухи гуляли в избытке. В чем-то этот человек был
Потому Кормак не возмущался тем, что ему доверили охранять вход в участок, пока Костенбаум сторожил саму камеру. Участок стал крепостью. Все окна и двери закрыты. Теперь это было только вопросом времени с винтовкой наготове, пока из Мидиана не вернется кавалерия.
Это ненадолго. Человеческие отбросы, которых, вернее всего, найдут в Мидиане – наркоманов, извращенцев, радикалов, – скрутят в несколько часов, и конвой вернется сменить часовых. Затем завтра прибудут силы из Калгари, чтобы этапировать арестованного, и все вернется на круги своя. Кормак пошел на службу не для того, чтобы сидеть и потеть, как сейчас, – он пошел ради чувства легкости в летнюю ночь, когда мог съездить на угол Южной и Эмметт и убедить какую-нибудь профессионалку полчасика поработать ротиком. Вот за что он любил закон. А не за эти осады крепости.
– Помогите, – сказал кто-то.
Он слышал вполне отчетливо. Говорившая – женщина – стояла прямо перед дверью.
– Помогите,
Обращение казалось таким жалким, что он не мог его проигнорировать. Направился к входу со взведенной винтовкой. В двери не было окна, даже глазка, так что он не видел гостью на пороге. Но вновь услышал. Сначала – всхлип; затем – тихий стук, то и дело сбивавшийся с ритма.
– Подите в другое место, – сказал он. – Сейчас я вам помочь не могу.
– Я ранена, – кажется, сказала она, но он не расслышал точно. Приложил ухо к двери.
– Вы там слышите? – спросил он. – Я не могу помочь. Обратитесь в аптеку.
В ответ раздался даже не всхлип. Лишь слабейшее дыхание.
Кормак любил женщин; любил разыгрывать настоящего мужчину и кормильца. Даже героя – если только это не составит труда. Не по душе ему было не открыть дверь перед женщиной, умолявшей о помощи. Она казалась такой молодой, такой отчаянной. При мыслях о ее уязвимости твердой стала вовсе не его решимость. Сперва убедившись, что поблизости нет Костенбаума, чтобы засвидетельствовать нарушение приказов Эйгермана, Кормак прошептал:
– Погодите.
И сдвинул засовы сверху и снизу.
Стоило приоткрыть дверь всего на дюйм, как внутрь метнулась рука и большой палец рассек ему лицо. Рана была в каком-то сантиметре от глаза, но брызнувшая кровь окрасила половину мира в красный. Полуслепой, он отлетел назад из-за силы, с которой распахнули дверь. Но все же не выпустил винтовку. Он выстрелил – сперва в женщину (промазал), потом в ее спутника, который бежал на него, пригнувшись, чтобы избежать пуль. Вторая пуля, хоть и шальная, как первая, пустила кровь. Вот только не у цели. По полу размазало собственный ботинок – и его же начинку из мяса и кости.
В ужасе он выронил винтовку из пальцев. Зная, что не сможет нагнуться и поднять ее, не потеряв равновесия, развернулся и поскакал к столу, где лежал его пистолет.
Но Серебряные Пальцы уже был там и глотал пули, как витаминки.
Оставшись без защиты и зная, что не пробудет в вертикальном положении дольше нескольких секунд, Кормак завыл.
Костенбаум дежурил перед пятой камерой. Он получил жесткий приказ. Что бы ни случилось за дверью в сам участок, он должен оставаться на посту, обороняя камеру от любого нападения. Что он и собирался делать, сколько бы там ни вопил Кормак.
Затоптав сигарету, он отодвинул заслонку в двери камеры и заглянул в глазок. За последние несколько минут убийца сдвинулся – мало-помалу отползал в угол, словно преследуемый пятачком слабого солнечного света, падавшего из крошечного окошка высоко над ним. Дальше деваться некуда. Он был зажат в углу, погрузившись в себя. Не считая движения, выглядел он точно так же, как и все это время: развалиной. Неопасным для других.
Внешность, разумеется, обманчива; Костенбаум слишком долго носил форму, чтобы оставаться наивным на сей счет. Но еще он за милю узнавал сломленного человека. Бун даже не поднял глаз, когда Кормак издал еще один вскрик. Просто следил краем глаза за ползущим светом и трясся.
Костенбаум захлопнул окошко и обернулся к двери, через которую войдут напавшие на Кормака – кем бы они ни были. Они найдут его в полной готовности, вооруженным до зубов.
