Ив молча пожал плечами. Отец Иеремия протянул руку к полке, снял книгу, раскрыл и прочитал:
— «Есть три узды, овладев которыми можно повести человечество к свету либо ко тьме. Первая из них — сила, вторая — деньги, третья — слово Господне». — Он криво усмехнулся, сведя на нет весь свой пафос. — Илимезиус, конечно, излишне патетичен, но правдив. У него не встретишь всякого слюнтяйства типа любви к ближнему.
Ив молча наблюдал этот душевный стриптиз. Он уже давно пытался понять, что же привело отца Иеремию к барону, и то, что он сейчас видел, подтверждало его самые худшие опасения. Перед ним был еще один проводник ко всеобщему счастью. И как это чаще всего бывало среди ему подобных, он хотел вести по своему пути стройными колоннами всех, до кого мог дотянуться. Наверное, отец Иеремия заметил что-то такое в выражении его лица, потому что вдруг оборвал свои излияния, опустился в кресло напротив Ива и стал молча перебирать четки. Некоторое время в келье стояла тишина, потом священник, слегка наклонившись к Иву, негромко спросил:
— Зачем ты вредишь нам?
Ив попытался изобразить удивление, но священник остановил его поднятой ладонью:
— Не отпирайся, сын мой. С тех пор как ты появился, у нас все пошло вкривь и вкось. Ты сумел смутить умы многих мулинеров, хотя все они в один голос утверждают, что ты предан барону. С момента твоего появления мы лишились и того немногого, что имели в той области, за которую ты взялся отвечать. Хотя в тот момент, когда это произошло, ты был вроде бы далеко от места событий… Из бараков умудрились сбежать тогда самые отъявленные смутьяны из мотыжников. Хотя и здесь на первый взгляд ты ни при чем. — Немного помолчав, священник вкрадчивым тоном спросил: — Мне продолжать или ты перестанешь отпираться?
Ив не знал, что ответить. Он не был готов к такому разговору. После беседы с бароном он считал, что у него еще есть некоторый запас времени. Но, оказывается, он уже подвешен на паутине, как весенняя муха. Да и отец Иеремия показал себя настоящим профессионалом. Ив знал бы, как себя вести, если бы его стали бить, пытать. Наверное, он сумел бы изобразить оскорбленную невинность и в случае публичных обвинений, но, несмотря на встречу с Творцом, в нем, очевидно, все еще было слишком сильно детское благоговение перед рясой священника, иконами и церковным духом, которым была густо пропитана вся эта находящаяся в церковных стенах комната. Поэтому Ив растерялся. Отец Иеремия покачал головой:
— Что ж, сын мой, своим растерянным молчанием ты только подтвердил мои самые худшие предположения. — Он сокрушенно покачал головой и вздохнул: — Если ты сейчас дашь мне клятву на Библии, что перестанешь действовать во вред нам, я обещаю тебе, что ни в чем не стану тебя обвинять.
Ив почувствовал себя идиотом. Он прекрасно понимал, что отец Иеремия врет. Какими бы ни были его изначальные или глубинные побуждения, все, что Ив о нем узнал, прямо-таки кричало о том, что священник был при бароне чем-то вроде инквизиции и политического сыска одновременно. Но такую клятву Ив дать просто НЕ МОГ. Даже ЭТОМУ, даже ради собственного спасения. Священник скорбно поджал губы:
— Своим молчанием ты не оставляешь мне выхода, сын мой.
Произнеся последнее слово, отец Иеремия поднял глаза на Ива, и тот увидел в них огоньки злорадства. Все, попался. Вся эта комедия была задумана единственно для того, чтобы заставить его раскрыться. И надо признаться — она удалась. Но, как видно, созданный им в глазах окружающих образ трусливого циника сыграл-таки свою роль. И святой отец совершил ошибку, которую никогда бы не совершили ни барон, ни Остан, видевшие своими глазами, на что он способен. Священник с притворным сожалением заключил:
— Даю тебе время до утра, чтобы ты побыл наедине со своей совестью. Но утром ты должен предстать перед бароном. — С этими словами он поднялся из кресла и на ходу бросил стражнику: — Зуйко, отведи его в камеру.
Оказавшись в камере, Ив со вздохом облегчения опустился на пол под стеной. Он чувствовал себя словно приговоренный к смерти, после всех отказов вышестоящих инстанций неожиданно получивший помилование от самого Господа Бога. Однако отдыхать было некогда. У него было время всего до утра, а путь к свободе преграждала тяжелая дубовая, обитая железом дверь, крепкие каменные стены и толстые прутья решетки. Но разве это могло удержать настоящего благородного дона?
Трубач стянул с ноги дырявый сапог и сердито отшвырнул в сторону. После чего выругался сквозь зубы. Однако это никак не помогло делу. Он вздохнул и начал резкими движениями разматывать портянку. Всем своим видом выражая крайнее недовольство окружающим миром и своим местом в нем. Ив усмехнулся про себя и уселся на поваленную сосну. Стоящие вокруг люди со стонами и кряхтением падали плашмя на землю или тяжело садились, приваливаясь к деревьям. Ив поправил подвешенную за спиной шпагу, замотанную в промасленные тряпки, и пошевелил пальцами ног, обутых в высокие сапоги из прорезиненной ткани, похожие на его единственные приличные ботфорты, оставшиеся в далеком будущем.
