— Вы пойдете по одному в каждом «кроте». Остальных выбирайте сами. Можно бросить жребий. — Он повернулся к уряднику: — Приготовьте… — Он призадумался. Сорок два русских с детьми, двенадцать пленных охранников и трое инженеров дежурной смены плюс фра Так, итого пятьдесят восемь, минус он и пятеро связистов. Получается пятьдесят два. — Пятьдесят два жребия, на двадцати двух поставьте крестики.
— Пятьдесят один, — вмешался урядник, — я остаюсь.
— Пятьдесят, — сказал фра Так. — Здесь погибнет много людей, и Господь не простит мне, если они уйдут без покаяния и отходной молитвы. Так что кому-то надо Прочитать ее для всех. — Он кивнул в сторону пустых мерцающих экранов: — И для них тоже.
— Сорок девять, — спокойно добавил еще кто-то. — Пусть у детей будет больше шансов.
Через три часа Корн стоял на пороге люка и, сдерживая слезы, смотрел на урядника и монаха. Фра Так ласково улыбнулся ему:
— Знаешь, я чувствую себя апостолом Павлом. — Он вздохнул. — Жаль только, мне никогда не стать евангелистом Лукой.
Корн стиснул зубы и отвернулся. Урядник шагнул вперед и положил руку ему на плечо:
— А ты лихой парень. Пожалуй, я взял бы тебя в пластуны, Корн схватил его за плечи и прижал к груди:
— Жаль, что мы встретились вот так.
— Жаль. Но, как у нас говорят, лучше так, чем никак.
Корн еще раз обнял обоих и шагнул в люк. Им не хватило до поверхности нескольких метров. Всего нескольких из полутора тысяч. Когда локатор показал, что до поверхности остается семь метров, двигатель окончательно заглох. Накопители были высосаны насухо, энергии не было даже на регенерацию воздуха. Последние шестьсот метров они шли, отключив все, даже освещение и систему регенерации воздуха, так что сейчас внутри «крота» было душно, дышалось с трудом. Корн понял, что они не дотянут, когда оборвался кабель и скорость начала падать: за минуту они проходили уже не метр, а девяносто семь, девяносто пять, а потом и девяносто один сантиметр. Запас хода, который теоретически у них был, стремительно таял. Под конец они проходили уже всего по шестьдесят два сантиметра в минуту, так что, когда аппарат застыл на месте, удивляться оставалось не самому факту остановки, а тому, что от поверхности их отделяет всего семь метров. Корн оглянулся на спутников:
— Ну что, будем копать?
— Как?
— Руками.
На него посмотрели как на помешанного. Корн передернул плечами и двинулся к люку.
Он выбрался наружу через восемь часов. Как он рыл, чем дышал, как добрался до корабля — Корн абсолютно не помнил. Все слилось в сплошную полосу. Похоже, он даже не дышал, прорывая нору от люка до поверхности, отгребая землю назад, за себя, но было ли это правдой или порождением горячечного мозга, Корн не знал. Он пришел в себя, только когда за его спиной мягко захлопнулась дверь шлюза, отрезая его от чудовищно жаркой атмосферы Рудоноя, и в лицо ударил прохладный ветерок. Корн некоторое время сидел не шевелясь, просто наслаждаясь возможностью не копать, не двигаться, не ползти. Потом устало поднялся и двинулся вперед. Следовало побыстрее надеть скафандр и посмотреть, не выбрался ли наверх какой-нибудь «крот».
Он раскопал своего «крота», но все его попутчики были уже мертвы. Двое так и остались в корабле, третий успел прокопать около полутора метров. Корн ждал еще трое суток. Больше не появился никто.
— Эй, клошар, вставай, твоя смена.
Корн проснулся от чувствительного пинка в бок и сел на гамаке, сонно глядя вокруг. Он не понимал, где находится, наконец вспомнил и, тряхнув головой, посмотрел на секторные часы, показывавшие начало и конец смены. Последовал новый тычок, и он оказался на полу. Тот же грубый голос сказал:
— Вываливайся, клошар, мне нужен гамак.
Корн приподнялся на локтях, потер ушибленный зад и взглянул еще раз на часы. Он спал всего два часа, до начала его смены оставалось еще больше часа. Корн перевел взгляд на свой гамак. На нем невозмутимо возлежал крепкий коренастый тип с недобрым лицом. Тип был коротко стрижен, имел две железных серьги в левом ухе, перстни из полированной стали на правой руке, которые в уличной драке вполне могли сойти за кастет, и выражение несокрушимой самоуверенности, прямо-таки вырубленное на физиономии. Корн вдруг почувствовал злость. Не торопясь он поднялся на ноги, отряхнулся и несколько развязной походкой двинулся к гамаку. Тип с ухмылкой следил за ним:
— Никак ты хочешь нарваться на неприятности, клошар?
Корн неожиданно для себя спросил:
— А почему ты называешь меня клошаром?
Тип захохотал:
— Да ты и есть клошар, грязный, вонючий клошар. Крысиное дерьмо.
