— Обыкновенные собаки, правда, не дворняги, а овчарки. В Ленинграде была такая школа, где учили собак пробираться к партизанам через заминированное поле. Собака мины-то чует, стороной ползет. Бывало, конечно, испугается, шарахнется в сторону и взрыв. Ой, бедненькие приползали иной раз на последнем издыхании, живот распорот, кишки за собой волочит, а знает, что донесение за ошейником: надо дойти. В городе к тому времени уже и 125 грамм хлеба не выдавали на карточки, нечем было. А жить надо было как-то. Знакомый мужа был инструктором в этой школе. Он и приносил собак. Люди-то и кошек, и крыс, и мышей ели — голод не тетка. И людоедство было, знаю точно. А этот знакомый мне и говорит: «Ты, Нина, ничего из этого не ешь. Пока муж твой на фронте, я тебя хорошей штукой снабжать буду, не хуже овечки». И правда, что овечки овчарки были, на два пальца сала. Я поначалу брезговала, отвар сливала, только мясо ела. А потом привыкла, стала и отвар пить. Соседке принесу тепленького, а она мне: «Что это ты, Нина, носишь? Силы так и прибавляются». Я ей отвечала: «Пей, пей, это овечка». Она пьет, да нахваливает. Потом, когда она стала вставать, я ей рассказала, что это за «овечки» были.
В блокаду и деток своих похоронила, муж на фронте погиб. Вот горя-то было. Господи! Думала не выживу. Потом блокаду прорвали. Я уехала в Пензу, к дальней родне. Трудно очень было, душа болела.
Население оккупированных районов зачастую подвергалось насильственной депортации. Людей угоняли на принудительные работы в Германию, Польшу, Прибалтику. Рассказывает Лариса Петровна Амелина, жительница поселка Цветное Зеленоградского района:
— Я родилась в 1931 году в селе Ломовое Орловской области. Мать была колхозницей. Отец работал экспедитором на спиртзаводе, председателем сельсовета, одно время даже замещал председателя райисполкома. Как война началась, отец снял бронь. Пошел в военкомат и призвался на фронт. В октябре или в конце сентября, когда наши отступали, он забежал на пятнадцать минут домой. Сказал, чтобы мы обязательно эвакуировались. Тогда был приказ такой, чтобы семьи коммунистов эвакуировались. Под Москвой отца ранили в затылочную часть головы, и он умер в апреле 1945 года в психиатрической больнице в Удмуртии. Говорят, он писал «бредовые» письма на имя наркома Ворошилова. Мы за него и пособия никакого не получали, так как он умер не в госпитале. Потом пришел председатель колхоза, дал нам пару лошадей, сказал, чтоб мы уезжали. Мать спрашивает: «А вы как же?» — «А мы остаемся», — говорит. Ну, и мать решила: «Что же мы поедем? Что с людьми будет, то и с нами».
В конце октября пришли немцы. Снег уже был. Первые были такие... Не разговаривали. По домам расселились, начали гусей бить. Денщики у них были поляки. Один к нам пришел, спрашивает: «Матка, гуси есть?» — «Есть десять штук, они на реке». — «Пойдем отбивать гусей». Пригнали десять штук, свои — чужие, уже не разбирались. Он и говорит: «Забивай гусей, корми детей. А то немцы всех гусей перебьют, потом свиней и коров. А потом будут панов и паненок забирать». Он-то уже знал. Мы только понять не могли, зачем «паненок» забирать? Мужчин — окопы рыть, а женщин — для чего?
...В марте сорок третьего нас погрузили в повозки и погнали на станцию. Там погрузили в вагоны и повезли, не знаю куда. Открыли вагоны первый раз под Брянском партизаны. Сказали, что далеко нас не увезут. А они нас освободить не могут, так как не прокормят. Первый раз кормили в Брянске. Дали щи из тухлой капусты. Потом повезли до Лиды и повернули назад — партизаны взорвали мост. В Каунасе нас встречали. Официантки такие в белых кокошниках, кормили хорошим обедом. Еще генерал какой-то выступал. А потом привезли в Алитус, в концлагерь. Жили сначала в конюшне. Через две недели ходили в баню. Белье жарили. Потом поселили в бараки. Цементные полы, нары в три яруса. Жили там три месяца. Работать не заставляли, но кормили плохо: утром кофе с сахарином и булка хлеба на девять человек, в обед пол-литра баланды, иногда в ней плавали гороховые шкурки или очистки от копченой колбасы. А хлеб только утром давали. Долго оформляли документы, но так и не оформили. В июне сорок третьего приехали латыши. Нас забрали в Латвию. А моя крестная заболела тифом и осталась. Ее потом вторым эшелоном отправили в Германию, как раз в Восточную Пруссию.
Семья Ларисы Петровны Амелиной находилась на принудительных работах в Латвии до 1945 года.
По-разному складывалась жизнь советских людей на чужбине. Одни работали в услужении у богатых хозяев, другие батрачили на селе, третьи — на военных заводах, а кого-то ждали тюрьмы и лагеря.
Уроженка города Ярославля Людмила Михайловна Голикова тоже оказалась в плену. Летом 1942 года она была вывезена в Германию:
