Восточная трибуна полностью

Подрезова. Я уже была… в Солонцовском районе. К нам Люда приезжала, поднимала настроение… Тогда ты ко мне не подошла, а сейчас даже выпить согласна. Давай, Люда, за здравие! Я жить хочу. В эти выходные все перестираю, в следующее оденусь во все новое. На зиму у меня все есть… Заказала в меховом ателье шубу из песцовых лапок… Я Цурику говорю: если умру, чтобы другой бабе мою шубу не смел передавать… меня в ней в гроб положи. А девки на работе говорят: «Да тебя выкопают и шубу снимут». А я им говорю: «Я Цурику прикажу, чтобы он у могилы с винтовкой сидел и караулил, пока не сгнию»… Перекрашусь в черный цвет… стану жгучей брюнеткой с хрюзантемой в черных волосах… Я предупреждала… что буду плакать. Вы, девки, пейте… не обращайте внимания, я пойду в сторонке пореву… (Отошла, закрыла лицо руками.)

Клёнышева. Скажи что-нибудь, Коняев. Выпьем и разойдемся…

Коняев. Шура… иди сюда.

Клёнышева. Она тебя услышит. Говори…

Молчание.

Коняев. Я рад… что вас увидел… что все живы-здоровы…

Молчание.

Потехин. Что ты, шурин?

Коняев(с трудом). Все…

Молчание.

Потехин. Ты сентиментален. (Пауза.) Пейте… пейте… я еще подолью.

Пьют. Потехин подливает. Бросает пустую бутылку на кучу песка.

Подрезова. Посуду не бросай. У нас во дворе бабка одинокая, пусть она заберет. Что ты хотел сказать, Вадик?.. Извини, пожалуйста.

Коняев. Когда я уехал отсюда, мне было двадцать лет. Медленная провинциальная жизнь, которую я забыл. Прошло еще пятнадцать лет. Из них я тоже… мало что помню. Недавно проснулся среди ночи, чувствую – плачу. Увидел свой старый дом… и вспомнил, что его снесли… увидел нашу улицу… Совсем недавно мне приснилось, как прошел дождь… Дом снесли… Начинаешь понимать, что жизнь прошла.

Самохвалова. Почему прошла, Вадик? Нам еще сорока нет…

Подрезова. Ты нас, Коняев, не хорони… Правда, девочки? Наташка, помнишь, как мы здесь выступали? По нормам БГТО. Ах, как я тут шустрила! Все вы были у меня за спиной… И даже ты, Клёнышева! Ты гранату кидала лучше меня… но бегала хуже! (Резко поднялась.) А ну-ка, давайте, девочки… рванем на четыреста метров! Кто сейчас будет первой?.. Давай, Клёнышева, пошли!

Клёнышева. Да, Подрезова… тебя развезло…

Подрезова. Ты меня и сейчас не обгонишь! Ну давай, а?

Семенихина. Сядь, Шура… успокойся!

Подрезова. Я одна побегу!

Семенихина. Не надо, успокойся ты!..

Подрезова. Пусти меня… Семенихина. Ты и тогда была не спортивной… Тебе меня не понять… А ну-ка, засекайте время!

Подрезова спустилась вниз и побежала по беговой дорожке. Выпрямилась, как ей показалось, вернув прежнюю осанку. Сначала она бежала быстро и ровно, но потом побежала медленнее, мешали ямы. Она потеряла дыхание, потом начала задыхаться и вдруг, заковыляв, сникла и села на кучу земли в начале второй стометровки.

Самохвалова. Дура… Села на землю.

Семенихина. Ее надо домой отвести.

Потехин. Она хотела еще что-то взять. Где сумки?

Коняев. Не знаю. Мадлен куда-то ушла.

Семенихина пошла к Подрезовой.

Потехин. Весело мы с тобой поторговали… Придется мне в Симферополе выйти на толчок.

Коняев. Пойдем поможем.

Коняев и Потехин пошли вслед за Семенихиной. Самохвалова и Клёнышева долго сидели молча.

Клёнышева. Что скажешь, Наташа?

Самохвалова. Мне тебе сказать нечего…

Молчание.

Клёнышева. Не прошло еще?

Самохвалова. Не пойму, о чем речь…

Клёнышева. Не прикидывайся… все ты понимаешь.

Молчание.

Найти тебе кого-нибудь?

Самохвалова. Шутка?.. Правильно я вас поняла?

Клёнышева. В Щиграх овдовел директор Сельхозтехники, крепкий, лет под пятьдесят… дочь у него взрослая… здесь живет… Один он… Хочешь, я позвоню. Давай, а то в Щиграх, я думаю, дамы зашевелились.

Самохвалова. Спасибо… Для меня только и остались мужья – в Щиграх.

Клёнышева. Брось, не все ли равно, откуда они? Подожди… В Горшечном совсем молодой развелся… чуть старше тебя…

Самохвалова. Кто?

Клёнышева. Главный ветеринар района.

Самохвалова. Ну вот – ветеринар… А нормальные доктора, что, уже не разводятся? Не надо мне ветеринара.

Клёнышева. Кого же ты хочешь? Министра?

Самохвалова. А хоть бы и министра!