Кузьмин на концерте полностью сосредоточился на певице, на Наталье Либорской, что выступала во вступлении вместе с Шаляпиным. Да и вообще старался раствориться в песнях и музыке, отвлекаясь от всего в мире. Вступление, как обычно, было совершенно невпопад. Потому как этот джазовый[4] концерт, полностью с ним диссонировал. Песни лились одна за другой. Наталья старалась. Где она одна. Где с ней пел Шаляпин, которому к этому выступлению уступили мужской голос, так как он уже разучил непривычные композиции. Петр смотрел тогда на эту актрису, слушал ее, пытаясь поймать настроение, энергетику, смысл, обычно ускользающей от него музыки. И невольно любовался. Изредка отвлекаясь и, оглянувшись, натыкаясь на напряженное и натянуто довольное лицо Изабеллы. Наигранное до отвращения…
От этого воспоминания Петр резко открыл глаза, скривился и едва слышно застонал.
- Тише, тише, - вдруг произнес ненавистный голос, и кто-то тряпочкой промокнул пот у него на лбу.
Петр скосился и замер. Рядом с его постелью сидела она… Изабелла. И вид имела самый уставший, измученный, с кругами под глазами. Хуже того, эта су…, эта женщина удивительно органично имитировала заботу и какую-то обеспокоенность.
- Что ты здесь делаешь?! – С нескрываемой ненавистью и раздражением в голосе прохрипел он. И они встретились взглядами. Он ее буквально испепелял. А она… она заплакала… смотрела на него с болью в глазах и беззвучно плакала. По ее щекам медленно текли редкие слезы. И явно уже не первые. Лицо, такое ухоженное обычно, выглядело не только сильно уставшим, но и заплаканным… и даже чуть припухшим.
- Уходи! – Прохрипел он с прямо-таки вибрирующим, звенящим раздражением.
- Молодой человек, - раздался откуда-то с боку незнакомый мужской голос. – Что вы себе позволяете? Ваша невеста уже пятые сутки ночи не спит, ухаживает за вами, обмывает, утку выносит, всячески помогает врачам. А вы? Понимаю, вам неловко представать перед ней в столь беспомощном виде, но проявите уважение. Медсестер не хватает, так как к нам перебросили раненых из-под Ляо-Яна. И если бы не ее старания, вы бы тут заросли уже в собственном говне.
Петр раздраженно глянул на того, кто это говорил, и как-то потупился. Перед ним стоял уже немолодой врач, самого усталого, прямо-таки изможденного вида, и смотрел на него с осуждением.
- Я… - попытался что-то пробормотать Кузьмин, но доктор его перебил.
- Извольте извиниться перед девушкой. Она вас, бредящего, в забытье, с ложечки бульоном отпаивала. Говно за вами возила. Ваша жизнь была в ее руках. Она вас выходила. С того света вытащила. А вы? Что вы себе позволяете?!
Петр нервно кивнул и с круглым от удивления глазами повернулся к Изабелле. Та продолжала тихо плакать, поджав губы и с нескрываемой болью смотреть на него.
- Я жду. – Настойчиво произнес врач.
- Прости меня, - с огромным трудом выдавил из себя Петр, заплетающимся языком. Он стал словно пьяным от этой новости. Его будто бы обухом по лбу приложили.
- Так-то лучше, - сказал доктор и вышел, тихо прикрыв дверь отдельной палаты, в которой Кузьмин лежал.
- Зачем? – После долгой, очень долгой паузы прошептал Кузьмин. – Моя смерть сделала бы твою жизнь легче… проще…
- Легче и проще? – Горько усмехнулась она.
- Этот приказал? – Вяло кивнул парень куда-то в сторону.
- Этот пришел только на второй день. Велел перевести тебя в отдельную палату. Сказал главрачу, что ты герой. Спас какое-то секретное оборудование от захвата японцами.
- И что?
- Я узнала раньше. И прибежала сюда сразу. А ты… ты трус и мерзавец! Ты знаешь это?! Трус! Неужели ты так меня испугался?! Сбежать захотел, малодушный?!
- А что ты хотела? Чтобы мы как те мыши из анекдота, плакали, кололись, но продолжали есть кактус? Жить с женщиной, которая меня ненавидит и презирает? Самой не противно?
- И поэтому ты решил пойти и погибнуть?
- Я просто выполнял свой долг. До конца.
- Дурак… - совсем расплакавшись, прошептала она.
- Тебе-то чего?
- Не понимаешь?
- Нет, - ответил Петр продолжая смотреть на Изабеллу каким-то не верящим взглядом. – Тебе было бы проще, если бы я умер. Дама ты видная. Уделила бы внимание какому-нибудь полковнику или капитану…
- Замолчи! – Неожиданно резко и жестко произнесла она.
- Не нравиться? Так я не в обиду. Я же честно. Просто положила бы мне подушку на лицо. И все. Тихо бы преставился. А утром поплакала перед людьми…
- Я написала отцу.
- Что?
- Я написала своему отцу, что ты сделал мне предложение. И я приняла его.
- Ты дура? – С жалостью в голосе спросил Петр. – Твоя шляхетская сущность презирает мое крестьянское происхождение, а польская кровь ненавидит мою русскую. Как ты жить будешь с этим? Как МЫ жить будем с этим? Как… - попытался сказать он еще что-то, чтобы уязвить ее, но она накрыла его рот своей ладонью.
- Помолчи.
- Ма-ме-му? – Промычал Петр, удивленно выгнув брови.
- Потому дурачок, - усмехнулась она и чуть завалив голову на бок, посмотрела на него с удивительно ласковой улыбкой.
