В ротах оказалось слишком много ручных пулеметов, сыгравших немаловажную роль. Но главное – это карабины в руках простых солдат. Эти адаптивные «винчестеры» развивали скорострельность, близкую к самозарядным образцам. На рывке и полном магазине. Удобство же смены магазина позволяло долбить из этих стволов с боевой скорострельностью даже выше, чем у многих ранних самозарядных винтовок, практикующих пачечное или обойменное заряжание.
Получился просто шквал огня.
Когда же самые упорные японцы прорвались ближе к русским позициям, в них полетели ручные гранаты. Важный психологический фактор, окончательно переломивший хребет японскому наступлению.
Воины страны Восходящего солнца не смогли. Они откатились, оставляя, как и во время первых двух атак, массу раненых и убитых. Генерал Ноги же был сломлен окончательно. А тут еще подоспела и новость о том, что Оку тоже «получил лопатой по лицу» и энергично отступает, опасаясь окружения казаками. Что вынудило Ноги быстро собираться и следовать примеру своего коллеги… спешно… слишком спешно… Повод-то, конечно, повод, но генерал и отсюда, от этого побоища, хотел поскорее убраться…
Деникин стоял на вершине сопки и смотрел на удаляющихся вдали японцев. Смотрел и не верил своим глазам. Голова его была перемотана. Правая рука тоже. А от полка осталось едва половина в строю. Остальных ранило или убило. Последний натиск японцев оказался самый губительный. Они подошли ближе всего и вели самый продуктивный стрелковый огонь. Ибо дистанция оказалась категорически маленькой. Хуже того – боеприпасы почти закончились. Никто не рассчитывал на такую интенсивность боев. Не ожидали. Поэтому к каждой 87-миллиметровой легкой гаубице оставалось по пять-шесть снарядов. Осколочно-фугасных, а не шрапнельных, эти еще в обед кончились. Из обычных патронов – на каждого стрелка имелось сотни по три-четыре примерно, что совсем немного на фоне расходов отражения последнего приступа. Даже для пулеметов, и то жиденько выходило, хоть и лучше.
Не подрассчитали…
Но японцы уходили… они отступали… спешно…
И Деникин не верил своим глазам. В его голове просто не укладывалось то, что они сумели устоять… что они сумели удержаться…
Раннее утро. Пять часов.
Солнце. Туман. Тишина.
И тут вся эта идиллия разорвалась орудиями, которые взахлеб, перебивая друг друга, стали «читать свой рэп» или исполнять какую-то кошмарную композицию в стиле а капелла. Стрелять начало все, что могло добрасывать свои снаряды до японских позиций.
В каждой дивизии имелось штатно по дивизиону длинноствольных 87-миллиметровых полевых пушек и два дивизиона 107-мм полевых гаубиц. Плюс, в интересах корпуса, Ренненкампфу был придан дивизион 107-миллиметровых тяжелых пушек и два дивизиона 152-миллиметровых тяжелых гаубиц. Имелись и полевые мортиры калибром 152 мм и 203 мм, но они до японцев не добивали. Но это все – штатная полевая артиллерия. Дополнительно для укрепления обороны корпус имел два отдельных артиллерийских полка, укомплектованных 107-миллиметровыми полевыми гаубицами. И целую батарею 152-миллиметровых осадных пушек, приданных Ренненкампфу для контрбатарейной борьбы. Кроме того, Ляо-Ян был усилен двумя железнодорожными дивизионами 127-миллиметровых орудий, одним 203-миллиметровым и одним 305-миллиметровым. Само собой – морских орудий, длинноствольных.
Сила!
Огромная сила[64]!
Где шрапнелью, где осколочно-фугасными снарядами она и ударила. И если полевая артиллерия работала обычными снарядами, то железнодорожная оперировала игрушками новыми, которые с собой и привезла. Кроме стреловидной шрапнели, там имелись и гранаты нового типа, точнее, бомбы, если в старой классификации говорить. Это были большого удлинения относительно тонкостенные стальные чушки, у которых вдоль внутренней поверхности корпуса плотно укладывалась спираль из насеченной стальной проволоки. У 127-миллиметровых в один слой, у 203-миллиметровых – в два, у 305-миллиметровых в три.
