Я сдернул наконец левый ботинок: та еще работенка с мертвеца снимать — уже застыл. Мысленно выругался и повернулся. Вот цитат из синдикалистских классиков в качестве фундамента под собственный идиотизм мне только и не хватает.
— Ты боец или никчемный мусор? — влепив затрещину, прошипел. — Человек не выбирает время смерти. Человек должен встретить ее с достоинством. Твое дело — жить, помнить и мстить!
Еще одна оплеуха, так что голова мотнулась.
— Не так, — я показал на трупы, — это бесчестье. Врага убивают в бою. А убийство гражданских перед лицом Аллаха ставит японцев на уровень животных. Это не случайность — это политика армии. И знать об этом должны во всем мире. Чтобы не было сомнений, как относиться к людям, совершающим такое. Они — нелюди. Наша цель — рассказать миру, и мы обязаны дойти. А для этого иногда приходится взять у мертвых. Если на пользу для дела, они не обидятся. Какой смысл сдохнуть от заражения крови в порезанных ногах? Обувай, — сунул левый ботинок ей в руки, — и заткнись, пока не спрашивают!
Я присел на корточки, мучаясь со вторым. Неприятно женщину бить, да выхода нет. Если не встряхнуть и не выбить из головы срочно дурь — и меня, и себя подведет. Лучший способ выбить из истерики — дать по мордам. Клин клином вышибают.
Бросить нельзя. Даже не потому что я китайского не знаю и объясниться со встречным-поперечным не смогу. Не по-мужски это. А тащить на себе у меня нет желания. Да и сил тоже. Надо все-таки в домах посмотреть. Хоть немного еды отыскать. Дура. Можно подумать, мне приятно мародерствовать. А куда деваться. Бывают ситуации, когда нельзя по-другому. Как там Радогор писал в очередном стихе? Шайтан, забыл. Что-то на тему согреть руки в крови товарища, а когда помрет — снять с него валенки. Умеет же выдать образ, да голова не хочет запоминать. Уж очень неприятно при чужих, не видевших фронта. Нет, я его все-таки дожму, не хочет — сам отправлю в редакцию. Этих его кусков чуть ли не на салфетках у меня много скопилось. Все собирал. Вернусь — обязательно займусь.
— Что ж вы так запустили? — с досадой спросила Любка, рассматривая огромный гнойник на шее. — Взрослый человек, а ведете себя хуже ребенка.
Огромный мужчина с красным лицом пропойцы и лихорадочно блестящими от температуры глазами начал многословно и путано рассказывать о своих торговых делах и трудах. О надежде, что само пройдет. Ничего удивительного. Большинство местных европейцев и в двадцатом веке предпочитали лечиться от любого недомогания крепким алкоголем. Почему они упорно считали остальных людей на белом свете глупыми варварами, а сами вели себя ничуть не лучше, понять было сложно. Пока от боли завывать не начнут, к врачу не обращаются. Ладно, еще крестьянин какой. Для него выбраться в город — событие. Этот вроде из образованных. Во всяком случае, не на простонародном кокни [41]говорит. Она хоть и учила в школе и университете английский, но в таких случаях и половины не понимала.
Подавляющее большинство местных англичан, проживающих в Шанхае, у себя дома не поднялись бы выше обычного мелкого лавочника. Здесь они строили из себя белую кость и голубую кровь. За столетие английского владычества на Востоке они добились исключительного положения и прекрасно научились методам быстрого обогащения. Мелкие коммивояжеры, с трудом добывавшие на своей родине скудное пропитание, быстро становились в Китае богатыми людьми. Записывались в фешенебельные клубы, приобретали роскошные дома и не представляли себе жизни без многочисленной прислуги, притворялись большими белыми господами, не имея за душой ничего, кроме наглости и желания хапнуть побольше.
Не особо вслушиваясь в пространные косноязычные речи с оправданиями, Любка кивнула Мэй. Приходилось уже сталкиваться со случаями, когда здоровые мужики от боли в обморок падали. Пусть подстрахует.
Хорошо все-таки работать в Китае. Не успела предложить свои услуги, как моментально чуть не задушили в объятиях и прикрепили медсестру. На самом деле та закончила Шанхайский медицинский колледж. Очень серьезное учреждение. Финансируется американцами, и лекции читают на английском языке. По окончании — два диплома. Местный и штата Нью-Йорк. Запросто возьмут на работу где угодно. Ну да в больнице сеттльмента жалованье много приличнее. А к женщине китайцы лечиться не торопятся. Наберется практического опыта — и непременно пойдет дальше.
И то: международный сеттльмент. Здесь кто только не присутствует. Англичане, американцы, французы, немцы, русские, представители практически всех европейских народов и государств. Всего тысяч двадцать пять на трехмиллионное китайское население. Еще отдельной замкнутой колонией жили японцы в районе Хонкью.
Любой специалист на вес золота. Большинство иностранцев в Шанхае — спекулянты и торговцы. Очень многие из них не гнушались торговать опиумом и оружием — наиболее доходными делами.