Лет двести назад жителей Прибалтики массово переселили к Черному морю — подальше от родных мест и возможности сбежать или взбунтоваться. Большинство сейчас уже и не помнило, какой рукой креститься положено и на каком языке они раньше говорили. Но была и небольшая, по меркам Руси, группа тысяч в четыреста — пятьсот, продолжавшая стойко держаться веры своих предков, во всех прочих отношениях ничем не выделяясь. По одежде или речи нипочем не догадаешься. Вот дома добротные и не по-русски ставлены — сразу видно.
Жили они все больше в Таврии, немного на Тамани и в Крыму, очень редко выходя из деревень и еще реже переезжая далеко, за что и получили соответствующее прозвище. Что интересно, близко стоящие деревни могли друг друга часто не понимать и пользовались для общения русским языком, но осознавали они себя одной общиной и всегда с подозрением относились к новым веяниям. В принципе работящие и почти непьющие люди, так что этот Мяги явно был из тех, что урод в собственной семье. За такие дела его в родных местах долго бы воспитывали и дружно плевали вслед. Воровство в этой среде было очень редким явлением.
— Конечно, приду: должен я отработать ваш медицинский спирт?
— Да бросьте вы, — засмущался доктор. — Я ж не знал заранее ничего. Просто когда вот такого угощаешь, невольно думаешь — может, и моему Радогору кто-то без задней мысли поможет. Не спирт, конечно, но поесть голодному дадут. Каждому не нальешь, спирта не хватит, а вроде по знакомству — почему нет. Ну вы уже не мальчик, сами понимать должны. Совсем не мальчик, — задумчиво пробормотал, — я только слегка послушал, а вы давите на них… Я бы не смог… — Он говорил и машинально, совершенно не замечая, постоянно подпихивал пальцем сползающие на кончик носа очки.
— Так чего сложного? — удивился Ян. — Это же тот же базар. Три четверти русских промышленников из купцов вышли. Заводчиками и фабрикантами торговцы стали, и старые привычки так просто не исчезнут. Вот и начинается: один хочет купить побольше и подешевле, другой продать поменьше и подороже. Стоят и торгуются полдня. Уходят, матерятся, каждый недостаток рассматривают и достоинство преувеличивают. На самом деле оба готовы договориться, но где-то посредине. Мое дело — вовремя выступить справедливым посредником. Ни вашим ни нашим. Оба должны видеть, что я не принимаю ничьей стороны. В этом пункте получит работник, в следующем — хозяин. Оба в глубине души сознают, что я на его стороне сыграл, а что не везде, так всего не получишь.
исполнил с выражением заученное еще в детстве.
— А что делать? Кроме меня, некому. Раньше муллу в спорных случаях звали, но один себя уже показал во всей красе. Теперь дело примирения сторон за властью. А власть — это я! И если мне удастся заставить заключить договор, пусть и в отдельных местах не устраивающий ни тех ни других, никуда не денутся и остальные. Цирин — один из важнейших руководителей отраслевой группировки фабрикантов. Посмотрят на него, повздыхают — и подпишут остальные.
— Вы про буржуазные революции в Европе читали? — посмотрел доктор поверх очков.
— Я же университета не кончал, — хохотнул Ян, — зато прекрасно знаю, как за разговоры на эту тему вышибали на улицу. Но я вам по секрету скажу: у нас хоть и простая школа была, но очень далеко от столицы и в интересном районе — на класс мусульман один-два. И те из местных народностей, не русские. Так что нам учителя потихоньку многое рассказывали не по официальной программе. Мы же поляки, а Polska nierzadem stoi. «Польша живет непорядком», — пояснил. — Нам утвержденное сверху как нож вострый. Каждый умнее всех. Так что слышал кое-что. Вы о чем?
— Нельзя слишком выделяться. Плохо кончится. Революция пожирает своих детей. Ее делают одни, а пользуются результатом другие.