— Так это… у складов часового убили. Замок сорвали. Видать, оружие искали, да там только форма была. Военные-то злые, и сами в обносках ходят, когда под носом лежит, и товарища ухайдакали. Они там, — она махнула в дальний конец базара, — устроили жуть. Всех, кто ненадеванной формой торгует, трусят и, если документов нет, подчистую отбирают. Откуда на базаре новая может быть? Только со складов.
— Щас, — скептически отозвался Джемиль. — Мало других мест и интендантов.
— А ляху без разницы. Ворованное. Троих забрали, да еще Зылхе по шее навешали. Кричать вздумала. Ой что творится! Кто не понравился — ногой по прилавку и в холодную тащат… Как думаешь, сколько розог дадут? — В глазах у нее был не ужас, а предвкушение.
— Так порку тридцать лет как отменили, — изумился Юсуф.
— А у нас ввели, — с тоской сказал Джемиль. — За воровство, обвес, обман покупателя. — Юсуф без труда догадался о причинах горя соседа. — По-разному, но мало никому не будет. А что делать, тюрьма в городе одна, мест внутри не так чтобы очень много. За мелкие прегрешения прямо на месте розгами, на глазах базара. И больно, и обидно. А за второе воровство могут и того. — Он показал на покойника. — Так что сходи в военкомат, не поленись…
Селекция проводилась достаточно быстро. Людей подгоняли пятерками и распределяли на группы, позабыв позвать адвоката. При военно-полевом суде по инструкции он и не требовался. Они работали на пару с Головиным и прекрасно друг друга понимали с полуслова. На людях прапорщик никогда не пытался перечить — субординация и новые порядки его прекрасно устраивали. Давно чесались руки устроить полный орднунг, да начальство не пускало. Иной раз за серьезный подарок могли и явного уголовника выпустить, и он возражать не смел. Быстро бы оказался на улице без пенсии и выслуги лет. Теперь — другое дело. Все его знания и умение с первого взгляда вычислять мазуриков, а при необходимости и дать по роже крепким кулаком, оказались очень к месту. С глазу на глаз он не стеснялся лейтенанта поучать, но никогда не делал этого прилюдно. Уж копать под того смысла не было ни малейшего. Пока комендант сидит крепко, и Головин в силе.
Мелкие нарушители правил торговли — направо. Эти получат слегка по шее или розгами, в зависимости от степени вины, и свободны. С несоответствиями в документах потом более вдумчиво разберутся. Подождут в камере. Что там отопления нет — так в другой раз хорошо подумают, прежде чем что-то говорить или делать. Налево.
Постепенно у стены пакгауза остались пятеро. Двое, без всяких сомнений, карманники или скупщики краденого — при обыске у них нашлось совершенно ненормальное количество продовольственных карточек. Один попался с новенькой формой, очень смахивающей на украденную, и вел себя не как торговец. И речь, и поведение приблатненного. Еще одного Головин прекрасно знал как бы не с довоенных лет, и за тем числились и грабежи, и кражи. Фамилия еще подходящая — Козлов. Козел и есть. Тупой, но агрессивный. Почему на каторгу не укатали, уже и не вспомнить. Не иначе, кому-то хорошо занесли. А может, на радостях от окончания войны из тюряги выпустили по амнистии или просто так. Поди разберись.
На еще одного показал Ян. Вполне прилично одетый мужчина за сорок. При выяснении оказалось, даже билет на вчерашний поезд сохранил. Чем он не понравился командиру, прапорщик не понял. Без разницы. Одним больше, одним меньше.
— Я очень не люблю, — сказал Ян с равнодушным выражением лица, — когда убивают моих людей. Воровство — это плохо, но убийство хуже десятикратно. За него только одно наказание. Властью, данной мне военным правительством, я лично определяю степень вины. — Он медленно шел мимо стоящих у стены и внимательно рассматривал лица. — И у меня нет сомнений — вы виновны в неправедном образе жизни. Поэтому, — вынимая из кобуры пистолет и передергивая затвор, сообщил он, — отсюда своими ногами уйдут только двое. Тот, кто первый расскажет, что меня интересует, и тот, кто скажет больше. И я еще проверю, кто не соврал. Довести дело до конца никогда не поздно. Места, где мазурики отсиживаются, где краденое скупают, и уж конечно, кто моего парня убил. Чем подробнее, тем лучше. С молчунами разговор короткий. Обязательно потом напишу очень красивую бумажку с приговором и подошью в папочку. Есть у меня такая, правильно оформленная. И там имена. Не вы первые, не вы последние. Начинаем. Ты, — показал Ян на крайнего в шеренге.
— А пошел ты, — сказал карманник, — чтобы я, даже если бы знал, своих корешей сдал!
Ян все с тем же спокойным выражением лица выстрелил ему в голову. Люди невольно шарахнулись в сторону от свалившегося трупа.
— Стоять! — заорал Гусев.
— Ты, — подождав десяток секунд, сказал Ян, глядя на хорошо одетого.
— Начальник, — с ощутимым напряжением в голосе ответил тот, — я же не мокрушник, я честный кент. Картинки к картинкам, литерки к литеркам. А крови на мне нет, и я с ними не знаюсь. Ты сам билет видел, я вчера приехал.
— Остановился где?
— Улица Каменщиков, семнадцать. Подтвердят.
— Саклавит?
— Суннит.