Он остановился перед ним на миг, оглядывая одежды. Шелковая синяя рубаха, атласная курточка, вышитая серебряной и золотой нитью, атласный плащ, пояс, украшенный серебром и цирконами. Он вложил в это одеяние немало денег, обращая внимание на каждую мелочь. И еще: воротник и манжеты его не украшали вышитые монограммы. Это тоже был новый стиль: дворянин, который на публике не носил монограммы, заявлял, что он – наемный меч, ищет защитника и дарит свою верность тому, кто лучше заплатит. Странным образом это не вступало в противоречие с повсеместно провозглашаемыми заявлениями о гордости и чести.
Служанка терпеливо ожидала, пока он закончит себя рассматривать, после чего, не сказав ни слова, шелестя юбками, провела его в скромно обставленные комнаты. Голые стены, небольшой письменный стол с единственным креслом, маленькая полка, заваленная бумагами, двери в соседнее помещение и единственное окно, выходящее в сад. Все, включая мебель, в розовых тонах. Альтсин не знал нынешней моды настолько, чтобы решить, была ли это расцветка, принятая во всех домах аристократии, или же исключительно личное предпочтение баронессы. Говорят, что люди, любящие светлые цвета, радостны и счастливы.
– Прошу обождать, госпожа сейчас придет. – Служанка присела в поклоне снова, и он остался в одиночестве.
Подошел к окну. Сад выглядел прелестно, и что самое важное – высокие кусты хорошо прикрывали его от ближайших домов. Эта комната обеспечивала спокойствие и предоставляла идеальное место для деловых разговоров из тех, о которых не до́лжно знать никому.
– Вид отсюда куда красивее, когда кусты цветут, – услышал он за спиною.
– Розовым?
– Конечно. Просил ли он меня еще и обижать? Стоять спиной к хозяйке даже для сельского дворянства должно бы сойти за оскорбление. Разве что в провинции нравы совсем ухудшились.
Он повернулся и поклонился. Легко, но явственно. План, который он приготовил, – представиться пришельцем из дальних земель княжества, тем, кто ищет погибшего родственника, – необходимо было изменить. Баронесса явно спутала его с кем-то, кого думала принять и… судя по гневу в голосе, кого она считала исключительно нежеланным гостем.
Была она невысокой, полной и рыжей. На встречу надела обычное простое платье, украшенное лишь легкой вышивкой на манжетах и у ворота. Платье обладало, согласно новейшей моде, глубоким декольте, и Альтсин сразу же сумел догадаться, отчего Санвес называл ее Божьей Коровкой. Веснушки у нее были везде, и она не делала ничего, чтобы их скрыть. На миг он раздумывал, не является ли это некоей формой оскорбления – абы какая одежда, без макияжа, волосы едва заплетены. И глаза, в которых кипело презрение и абсолютная, едва сдерживаемая силой воли ярость. Если бы она могла, то наверняка попросту приказала бы его избить и вышвырнуть за дверь.
– Какой бы обычай человек ни принес из провинции, – начал он, не спуская с нее взгляда, – ему приходится уступать тем урокам, каковые берет он в высшем свете.
Несколько ударов сердца она глядела ему прямо в глаза.
– Верно, – обронила после баронесса. – Конечно. Высказывать претензии гонцу – все равно, что жаловаться на дующий ветер или на падающий дождь.
Она склонила голову к левому плечу, прелестным девичьим жестом отвела прядку за ухо:
– Я почти могу себе это вообразить: молодой, благородный и глупый недоросль, высланный в Понкее-Лаа, поскольку в родном дворце его едва хватает на хлеб. Третий или пятый сын, без шанса унаследовать и клочок земли, в поисках знакомых или родственников, которые представят его кому-нибудь из Высокого города. И пытающийся к тому же держаться правил, поступать по чести и учтиво. Когда бы здесь все еще правил Меекхан, ты наверняка попал бы в армию или сделался бы высоким чиновником, но нынче эти дороги закрыты. Потому следует найти протектора. Склонить выю, облобызать руку с перстнями какого-нибудь нувориша, купившего свой титул едва ли поколение назад, заработав торговлей тюленьим салом или каким иным паскудством. Старое дворянство мельчает, а новые властители города чрезвычайно рады, когда видят сыновей знаменитых родов протирающими стулья в прихожих.
Она уселась у стола, взяла в руки стопку карточек и принялась ими обмахиваться.
– Не тяжело тебе? Кланяться выскочкам? Скрывать собственный род? Посещать одинокую женщину, чтобы ее подло шантажировать? – Она улыбнулась, но в той улыбке скрывался стилет. – Сказать честно, если бы мне пришлось выбирать между таким лишенным чести карьеристом и уличным воришкой, я бы выбрала преступника. Они вежливы, и у них больше чести.
Он снова взглянул ей прямо в глаза:
– Но ведь именно так ты и поступила, – он сделал короткую паузу, – госпожа.
Бумаги выпали из ее рук, улыбка исчезла. Веснушки стали еще отчетливей на смертельно побледневшей коже.
