Наступили будни. Снова сыпался снег на леса, на. Академгородок, хотя уже вывешивали лозунги к Первому моя. Правда, снег сразу же таял. Возле мастерских на повороте пролетающие автомашины так сильно брызгали гравием н водой, что Доска почета с моей фотографией (внизу, третья слева) отшатнулась.
Иногда небо мгновенно вдруг очищалось, начинало полыхать синим чистым пламенем, и вокруг все сохло, исходя паром. Женщины надевали красочные платья под черные халаты. Наверное, и моя Таня надевала что-нибудь кремовое или нежно-зеленое под белый халат. И кто-то, чтобы задержать ее возле своей больничной койки, нарочито вызывал в себе учащенное сердцебиение, как делал это когда-то в шутку я. Таня, как близорукая, пристально глядя в мое лицо, накладывала два пальчика на мою кисть и пугалась:
— У тебя… фибрилляция!..
Сын мне не звонил.
Никому я не был нужен, кроме как моим кристаллам, особенно черниту — наверное, он вырос уже с кулак ребенка, кристалл чистейшей воды, цветом в смерть, который даст нам возможность писать на Луне хорошие и нехорошие слова, если из него сделать лазер. Кристаллу еще предстояло расти — нужно только было не мешать ему, сидеть и ждать.
Ночами он снился мне — величиной с девятиэтажный дом, и, собирая свет с небес и солнца, он образовывал на земле возле себя крест мощного розово- фиолетового света — на этом месте бичи жарили яйца и грели посинелые руки. Среди них 8 лохмотьях сидел, показывая стальные зубы, и Костя Иванов.
К черту! Ему на нас наплевать. Наплевать и мне. На него. И на всех. Вот стану известным ученым — еще посмотрим, не раскаешься ли ты, Константин Авксентьевич! И вы, Татьяна Николаевна!
Я, подремывая, взглядывал на показания стрелок, а лаборант Вова, шмыгая носом, читал сегодня уже Лукулла. Ну что ему Лукулл?! Что он в нем понимает?! Читал бы уж детективы — это еще туда-сюда. Ну, Паустовского, про красоты природы… ну. книгу Чичестера про кругосветное плавание на яхте, про ревущие сороковые… напомнить себе о героях… о недостижимых идеалах… А что ему Лукулл?! Все играют во что-то. Не может Лукулл нравиться нормальному современному человеку. Может нравиться лишь серьезная перспективная работа.
Мы предполагаем, а жизнь располагает.
Вдруг пришла телеграмма: "СРОЧНО ДВЕСТИ ВЕРНУ ПРОСТИ УСТЬ-ИЛИМ ЗАРИ ПЯТЬ АДРЕС УНИЧТОЖЬ КОСТЯ". Это случилось тридцатого, уже в самый канун Первого мая. Наверное, назанимал мужик, чтобы подкинуть жене, а теперь сидит на бобах. Деньги я ему, конечно, тут же послал телеграфом, и хоть просил Костя, чтобы я уничтожил адрес, я все же переписал его, на всякий случай. Ишь куда человека занесло! Видно, неловко возвращаться на БАМ… Сорвала игру Люся!
Но зачем он в Усть-Илиме? Что там, на Ангаре? Глухомань! Я несколько дней читал подряд все газеты и наконец нашел — строительство Усть-Илимского целлюлозного комбината! Стройка стран СЭВ! Немцы и венгры, болгары и русские! Описывалась свадьба — венгр женился на русской девушке. Цветы летели под ноги "молодоженам… Мне даже показалось, что Костя чем-то похож на венгра, но это было слишком.
В праздники я хмуро валялся дома, и поскольку отдал Тане при разводе нее, кроме книг и о физике, слушал, как за стеной у соседей говорит телевизор. Судя по программе в "Белоярском рабочем", передавали фильм о войне. Там стреляли, били стекла, кричали "Ура!..". Потом наступила тишина. И я мог только догадываться — сейчас целуются… или ползут разведчики… или кто-то умирает… а может, просто выключили телевизор.
Таня, конечно, не звонила. Сын тоже.
