Особую заботу о голубях проявляли перед непогодой. Голубятню укрывали брезентом, ограждали щитами, чтобы не била волна. Во время шторма то и дело проверяли, всё ли в порядке. А когда кончался шторм, прежде всего бежали к своим любимцам.
На подходах к тропикам горячо и очень серьезно обсуждали вопрос, как пустить в голубятню кондиционированный воздух. И, словно в знак благодарности, голуби отлично переносили и шторм и тропики, хотя охлажденный воздух так и не удалось подвести к их жилищу.
К Сингапурскому проливу судно подходило перед вечером. По радио передали, что через пять минут на палубе в районе четвертого трюма начнется профсоюзное отчетно-выборное собрание. Именно в этот момент и произошло непоправимое. По чьей-то преступной халатности дверь голубятни осталась незапертой, и порывом ветра её распахнуло. Голуби взмыли. Затрепетали на тусклом солнце крылья. Точно слепые, птицы метались то в одну сторону, то в другую, пока не выбрали направление: они летели на отчетливо видимый остров.
Люди точно окаменели. Они стояли на палубе, надстройках, на люках в каких-то странных позах и, пораженные, смотрели, как улетают белые голуби. Ещё некоторое время видели в небе движущиеся пятнышки, а потом и они исчезли.
Никому не хотелось говорить. Никто не стал искать виновников. Молча бродили по палубам, молча заглядывали в осиротевшую голубятню. И никто не решался повторить приглашение на собрание, хотя срок давно прошел.
Потом кто-то робко заметил, что хорошо бы бросить якорь. Может, ещё вернутся. Но все понимали, что бросать якорь нельзя. Даже изменение скорости должно быть занесено в вахтенный журнал. А для остановки требуется ещё и объяснение. А как же объяснить? Голубей ждали? И все поняли, что никогда уже не вернутся белые голуби.
За весь рейс это был первый вечер, когда не играли в домино. Пусто было и в музыкальном салоне.
Обычно приход в порт вызывает большое оживление на судне, особенно в такой крупнейший узел на путях мирового флота, как Сингапур. На этот раз оживления не было.
Как и всегда, причалы были забиты судами. Тесно оказалось и на рейде, где на рассвете бросили якорь.
И вдруг по всему судну из репродуктора разнесся голос вахтенного штурмана:
— Справа по борту со стороны города вижу голубей.
— Это были наши голуби, — закончил свой рассказ Фомин. — Наши белые голуби. Они сделали два круга над портом, где стояли сотни судов, и опустились на нашу палубу.
Больше никогда мы не запирали голубятню.
Голуби напомнили мне ещё один случай, который произошел за тридцать тысяч километров от Сингапура на острове больших человеческих трагедий.
— Вон там он её задушил, — сказал Анатолий Георгиевич, передавая мне бинокль.
— Где там?
— В замке, не туда смотришь, правее. Место, где была её постель, теперь ограждено.
Мимо нас проплыла яхта «Дездемона», а за нею — тяжелый буксир «Отелло». Вода была красивая. Казалось, неестественным, что такой красивой воды так много, будто малахитовое поле. Набрать бы её в стеклянный сосуд и поставить где-нибудь во дворце бракосочетаний.
Фомин сказал:
— Советую тебе эту главу начинать так: «Мы стояли на ходовом мостике и любовались открывшейся панорамой древней Фамагусты, где некогда разыгралась великая трагедия любви, воспетая Шекспиром. Над нами летела белая стая голубей».
Фомин насмешливо подмигнул мне:
— Не нравится? Ну, тогда так: «Плещутся о камни самые красивые в мире воды, И становится понятным, почему именно здесь, на берегу Фамагусты, вышла из пены морской богиня любви и красоты Афродита. И эти воды, и замок Отелло, огражденный крепостной стеной, и бескрайние апельсиновые рощи на берегах уносят куда-то в далекое прошлое, и оживают в памяти бессмертные образы, и вглядываешься, будто ждешь чего-то, и кажется, вот-вот появится на мраморных ступенях страшный в своем гневе мавр».
— Это же кощунство, — не выдержал я. — Ведь именно такие чувства охватывают, когда впервые видишь Фамагусту. А ты бывал здесь десятки раз и уже ничего не воспринимаешь.
— Да нет, воспринимаю, — грустно сказал Фомин. — Мне только хочется, чтобы, кроме древностей, ты увидел бы сегодняшнюю трагедию киприотов. Она пострашнее шекспировской. Ты ведь не заметил даже флага на башне замка.
И, в самом деле, только теперь я обратил внимание на этот флаг, развеваемый ветром. В бинокль отчетливо видны на нем звезда и полумесяц. Это турецкий государственный флаг. Неуместным и чужеродным кажется он здесь, на земле киприотов.
Фамагуста — главные морские ворота Кипра. Но порт небольшой, весь он забит судами. Швартоваться нам негде, и мы бросаем якорь на внутреннем рейде. К трапу подходит катер. На борт поднимаются Ламброс Иоану и Теорис Замбас. Это старые друзья Фомина. Замбас вполне прилично говорит по-русски. С радостью мы принимаем их предложение осмотреть город. Но с первых же слов первое разочарование. Да, замок Отелло — любимое место отдыха киприотов, но посмотреть его не удастся. Поощряемые английской военщиной, туда забрались турецкие экстремисты и стреляют в каждого, кто приблизится.
