— Что это вы под окнами топчетесь, шли бы на реку или в лес. Да рубашки свои снимайте, вон как солнце печёт.
Я сказал:
— Ничего, мы уж здесь посидим, в рубашках…
И сели на завалинку. А возле меня Коля Семихин. А с другой стороны Федяра. А возле Федяры Санька с Ванькой. Весь наш наличный состав.
А сверху Люба на подоконник облокотилась.
— Что это, — говорит, — вы такие квёлые?
Я сказал:
— Мы-то ничего…
— Может, щавеля объелись? Животы, может, болят?
Я сказал:
— Животы-то у нас не болят, и щавеля мы ещё сегодня не ели, а вот тебе, Люба, нехорошо нас обманывать.
Люба круглые глаза сделала и за косынку схватилась.
— Ты это, Антошка, что?
— А ничего!
— Когда это я вас обманывала?
Тут я вскочил.
— А кто за киномеханика Славку замуж собирается, а?.. Тишком от нас, значит? Вот так хорошо-о!.. В Кильково решила переехать, килькой, стало быть, захотела стать!.. А Митя как же?
— Ах вы разбойники!.. — крикнула Люба и скрылась в комнате.
Коля Семихин покосился на крыльцо и сказал:
— Как бы с метёлкой не выскочила…
Но Люба снова появилась в окне. Лицо у неё было красное, разгневанное, а руки она почему-то держала за спиной.
— Значит, я вас обманывала, предала вас?.. Судить меня пришли! В личную жизнь вмешиваться! Так вот вам, получайте!..
С этими словами она выхватила из-за спины спринцовку и давай нас поливать водой!
Мы отскочили от окна, но облить-то она всё-таки успела. Больше всего меня. Я утёрся и закричал:
— Теперь понятно, почему ты кильковских вперёд нас осматривать захотела! Только они к тебе не придут!
Федяра крикнул:
— Хоть три года жди! Струсили твои кильки!
Люба прикусила губу и сказала:
— Ну и дураки. А вас я и вовсе осматривать не буду.
Коля сказал:
— Вот заболеем, так будешь!
— Сказала — не буду! Хоть умирайте тут, не буду я вас осматривать!
— И уколов делать не будешь?
— Не буду.
— Я согласен! — крикнул Федяра. — Больно хорошо!
Коля крикнул:
— А умрем, так тебе же и попадёт!
— Не попадёт, — сказала Люба.
— А вот попадёт! — крикнул я. — Чего это, скажут, у Любы все равенские ребята померли? Что-то здесь нечисто.
— Подумаешь, невелика потеря…
— Да-а, невелика… А ну-ка, скажут, давайте её в заключение.
— Меня кильковские спасут.
— Кильковские! Может, Тришка с Шуркой?
— Хотя бы и Тришка с Шуркой?
— Ха-ха-ха! — засмеялся я. — Тришка твой первый от нас подрапал! А Шурка твой и вовсе трус!
— А ты что на меня орёшь? — вдруг спросила Люба.
— Я и не ору. А ты зачем, — говорю, — замуж тишком от Мити выходишь?
— Опять за своё? Так вот тебе, вот!
Люба схватила ведро и окатила меня водой.
— Ну, хорошо, гляди же! — крикнул я. — Тебе это так не пройдёт!
— Ещё и грозится, бесстыдник, — сказала Люба. Она показала нам язык и ушла в комнату.
Федяра сказал:
— А вот я сейчас ей муравьёв подпущу!
И вынул из кармана коробочку. У Федяры всегда с собой какая-нибудь пакость. Он приоткрыл коробочку и бросил её в окно.
За нашей деревней Равенкой, если идти по реке вниз по течению, есть Юрский овраг. Он весь зарос ольшаником и малиной. Туда дядя Лёша, Саньки с Ванькой отец, стадо наше равенское гоняет. А на другом берегу кильковский пастух пасёт.
Кильковский пастух по утрам кнутом щёлкает. Вот хозяйки и выгоняют скотину. А наш пастух, дядя Лёша, на заре играет в рожок. Встанет посреди деревни и заиграет сгонную:
«На заре да на зорьки-и-и и эх да па-а-а сыро-о-ой тра-а эх да тра-а-авушки-и!..»
Я, бывает, от этой его игры просыпаюсь. Тихо, светло в деревне, только рожок заливается да птицы в вязах шебуршат.
Гонят пастухи скотину — один по левому, другой по правому берегу. Покрикивают, посвистывают, будто незнакомы, друг на друга не глядят.
Потом дядя Лёша на солнышко взглянет, сумку поправит и крикнет:
— Максим Данилыч!
А с того берега:
— Эй!
— Покурим, что ли?
— Покурим, Лексей, покурим. Ты чего нынче куришь? Всё сигареты? А я сигареты не могу, я всё больше «Прибой».
Сядут два пастуха друг против друга и беседуют. Максим Данилыч старый уже, как закурит, так и кашляет.
— Чего это, — говорит, — кхы-кхы, Лёха, всё дожжа нет? Трава горит начисто, не будет нынче покосу…
А с нашего берега дядя Лексей отвечает:
— Будет скоро дождь, вон радио передаёт.
— А откуда ему знать, твоему радиву? Что они там, в радиве, сидят, так им видать разве, какая тучка идёт к нам в Кильково? Или, допустим, в Брехово? Радиво ведь не бог.
— А бог чего знает?
— Да бог-то знал, да тоже нынче всё перезабыл. А я вот думаю, Лёха, нет в нашей земле в настоящее время притяжения, вот нет и дожжа. А было бы притяжение, так дожжик бы — кхы-кхы! — он бы и был.
Долгий у них идёт разговор, с одного на другое перелетает, я с пастухами сколько раз сидел.
В обед дядя Лёша пригоняет стадо ближе к деревне, на стоянку. И сигнал подаёт Саньке с Ванькой, напористый такой, звонкий:
«Ки-ри-ла! Ки-ри-ла!»
Идите, мол, мне на подмену, пообедать надо да по хозяйству кое-что справить. «Ки-ри-ла!»
Мы все ему на подмену идём.
А кильковский пастух на обед не ходит.
Мы говорим:
— Дедка, ты почему на обед не ходишь?
А он отвечает:
— Аппетиту у мене, дети, нет.
Старый Максим Данилыч, морёный, уж, наверно, последний год пасёт.
