Девочек сняли с урока, повели в кабинет директора, Наталью Анатольевну, она отвечала за сирот, вызвали. Катина мать обнажила им спины, девчонки, съеживались и прятали глаза в пол. Спина Ани была чистой, зато Кристинкина полыхала.
— У нас ювенальная юстиции действует? Или только по телевизору говорят? — спросила Катькина мамка у Натальи Анатольевны. — Детей защищают от садистов или нет?
Защитили. На второй день приехала инспектор Оксана Юрьевна из городской опеки и забрала детей обратно в детский дом.
Потом Катькина мамка сожалела о своей запальчивости. Надо было все же вперед сходить в дом к фельдшерице, приглядеться. Надо было Наталье Анатольевне сообщить вначале.
Но что делать, если русский человек живет по принципу: сначала сделает, а потом подумает.
Лешка окончательно забросил Викин дом. Осталась недоделанной ванная комната, печка, новые двери стояли без наличников, в комнатах не было плинтусов. О каком сарае и бане можно было продолжать речь! Ясно было, что больше он не явится. Последний разговор шел исключительно на матах. Культурная Вика за полгода пребывания в деревне прекрасно освоила эту несложную лексику, все ему высказала, не хуже Халемындры или Нади. Он упрекал ее за жадность, она-де еще ему должна мани-мани и, вообще, не ценит его мастерства.
Мать его Ида делала вид, что не понимает, о чем говорит Вика, а Вика говорила о наркомании. Ида, придуривалась, будто сроду не знала этого слова. Запои у Лешки редкие, два-три раза в год, — утверждала она. Очень было обидно от того, что деревенским получалось у нее морочить голову с этой Лешкиной бедой, а приезжая тут же раскусила его и оповестила об этом всю деревню.
Вика прекрасно понимала, что в пьянку Лешка бросается, пытаясь выбраться из ломки — и тогда в ход идет все — Чибисовский самогон, «Партос», водка неизвестного происхождения, доставаемая из-под прилавка. Клин клином вышивается.
А через день он валялся возле магазина, в зюзю пьян. Односельчане бережно обходили его — что поделаешь? Пропьется, отблюется, проспится, вымоется, оденется и сядет на новый скутер, который достался ему, считай, задарма, от глупой бабы. И глядя на его прямую посадку, на серое, но свежевыбритое лицо, и нагло глядящие глаза, никто не скажет, что недавно он валялся обоссаный в прилюдном месте. Да и разве он один?
Как раз напротив Натальи Сидоровой, окна в окна уж третий год пустовал низенький финский домик. Опять же русские немцы из казахстанских купили его для своей матери. Сама же хозяйка посещала пустующий дом редко. Она работала в городе, и больше не рассчитывала на своих детей. В Германии жили они внапряг, постоянно меняли работу и не испытывали никакого удовлетворения от того, что стали гражданами Германии. Но мать после приезда из Казахстана осталась без жилья, надо было ей помогать. И они помогали, как могли. Сама же она, работая посудомойкой в городе в престижном ресторане «Кловер», принадлежащем мэру Калининграда, снимала обшарпанную комнату, и копила денежки на ремонт домика в деревне. Экономила она на транспорте, убеждая себя в том, что ходьба пешком чрезвычайно полезна для здоровья, а это сотня в день. Экономила на вещах, которые покупала теперь только в сэкенд хенде. Ей давно хотелось покоя, но до него рукой достать было ей невмоготу, несмотря на пенсионный возраст и имеющуюся в наличии жалкую пенсию.
Летом, в отпуск, она обнесла участок сеткой — рабицей, залила цементом полы, вырыла траншею под сантехнику. С помощью того же Ваки, Рыжего и пацанов, что покрепче. Потом отдала контрольный ключ Наталье, поручила приглядывать за домиком, и уехала.
Вот Наде и пришла идея — поселить Вовушку в этом домике. Как на зло, в квартиру, которую снимал Вовка, перед тем, как переехать с Настей в Калининград, вернулся из мест не столь отдаленных хозяин. Хозяин этот с дружками Вовушку споил, съел в один присест все Надины припасы-заготовки. Перетрясли и его сумки, лишив теплой одежды, не только Вовушку, но и Надю, сосредоточившую всю собственность поближе к отъезду в этой самой нехорошей квартирке.
На свой страх и риск Наталья дала Наде ключи. А Надя пообещала, что возьмет все на себя, если вдруг хозяйка объявится.
Теперь, свое нынешнее существование после продажи дома она стала называть «немецким пленом». Но два месяца надеялась выдержать. Только бы хозяйка домика напротив не объявилась. Деньги — материнский капитал за проданный Людкой дом должны были придти перед Новым годом. Надя ждала их с нетерпеньем.
Жили они с Викой мирно. Утром, отправив ребятишек в школу, пекли пироги и на досуге осваивали кое-какие кулинарные рецепты из книг. Надя накалывала дубовых лучинок, — они через секунду разгорались ярым огнем, печь ласково, удовлетворенно вздыхала и начинала потихоньку трещать, возвещая о том, что процесс жизни продолжен.
Потом Надя уходила к Вовушке, чтобы приготовить ему кашу.
— Овсянка, сэр…
