И вот теперь она оказалась в Святой Цецелии. Я увидел ее и ощутил, как непроизвольно ухнуло мое сердце: пусть по-прежнему необычайно длинные, волосы у нее стали почти белы. Лицо в профиль словно высечено в камне, но было в нем и то, что, как я постигну лишь годы спустя, время творит с великой красотой – утончает ее, будто прошла она сквозь пламя. Кости скул сделались зримыми. Голову она держала прямо, чуть отклоняя ее назад. В ту пору красота ничего не говорила мне, зато говорили достоинство, стать и глубокий покой. Печаль, подумал я, придает ей вид классический и отрешенный. Не скажу уверенно, чего именно я ожидал. Но почувствовал я – грусть. Возможно, я б повернулся к Кристи – посмотреть, как отозвалось в нем, но времени на то не осталось: вся церковь пришла в движение. Началось Причастие.
– Я не пойду, – прошептал я. – Буду смотреть отсюда.
Он глянул на меня, но спорить не стал. Времени не было.
Оказалось, те, кто изначально уселся по краям, причаститься первыми рвались отчаяннее всех. Потому и сели они с краю, однако кротость и милосердие вынудили их сдвинуться ближе к середке. Теперь, не успел дозвучать
Анни Муни была у него в поле зрения. А потом пропала.
Что он о ней думал, какое воздействие ее вид произвел на него, неизвестно. Обмозговал ли он в подробностях их встречу после стольких лет, подумал ли, что стоит оказаться на коленях у алтарной ограды рядом с Анни Муни, сказать не могу. Но если так, он недооценил безотлагательность пасхального Причастия и суматошность, с какой в Фахе все происходит. Всякий раз, когда очередного возвращавшегося от алтарной ограды нужно было пустить обратно на его место в ряду, случалась заминка, небыстрая спешка, небольшая подвижка туда-сюда – вся очередь, шаркая, сдавала назад. В раздаче гостий я потерял Анни Муни из виду – не в последнюю очередь из-за ослепительности трех сестер Трой. Кристи вытягивал шею. На миг я подумал, что он скажет: “Ну-ка, позвольте” – и примется проталкиваться сквозь расступающееся море. Подумал я:
Кристи избрал новую стратегию. Пока будет подходить его очередь, Анни Муни вернется на свое место, и вот так, в медленной процессии душ, ему удастся задержаться возле нее. Он остановится рядом, вознесенные в молитве руки придержат и подтянут кверху расплывшуюся талию Кристи, он расправит плечи, приподнимет подбородок, тем самым преодолев годы, и это позволит Анни Муни признать того Кристи, каким он некогда был.
Очередь ползла вперед, замирала, сдавала назад, вновь ползла вперед, вновь замирала.
Наконец Кристи поравнялся с Анни Муни. Очередь дернулась, образовалась брешь, но Кристи медлил, обратил к Анни Муни свой профиль, и со своего места я увидел, как она едва-едва повернула лицо так, что наверняка заметила Кристи.
Но виду никак не подала. Почти сразу же отворотилась.
Ни в малой мере не поменялась в лице так, чтобы я это углядел.
То же и на обратном пути Кристи.
– Ну?
В потоке и нажиме паствы мы вышли на покатый церковный двор, оба освещенные и осветленные. Миссис Гаффни выбралась до нас, в третий раз оказавшись в трех футах от Кристи и в третий раз не заметив его. Удалилась в Аптеку, на двери знак “Закрыто”. Подоконник почты уже был занят, вокруг газетчика Конлона толпа, и над всем этим невообразимый иноземный солнечный свет красил Церковную улицу в бледно-лимонный, какой, мне казалось, я никогда не забуду, – пока не забыл, но много лет спустя вспомнил в галерее, где обнаружил, что этот оттенок называется “неаполитанский желтый”, и это название возвратит мне щедрое чувство, что в то Пасхальное утро на Фаху нисходил неаполитанский свет.
Кристи подергал меня за рукав.
– Ну? Подала она какой-то знак? Была улыбка?
Я виню солнечный свет. Виню рвение и надежду в его глазах. Виню утро Пасхи и дарованную невинность, что обеляет душу после Мессы, когда тебя возвращают к твоей детской сути и ты способен верить, что все замыслы – к добру.
– Да, – соврал я. – Была.
