В село мы вошли поздно вечером — так захотела мать. Ночью ко мне постепенно вернулось то, что было в туманном отдалении днем: все, что случилось со мной и дядей Мироном. Оно отыскало меня, как отыскал я когда-то свою хату. Я закричал и перелез с лежанки к матери, но она не проснулась. Тогда я начал думать об узле. Чтобы только о нем и ни о чем больше. Чтобы было со мной как днем. Узел темнел на лавке, и я должен был забыть, что в нем лежало. Там были мой зипун, лапти и картофельные чибрики. Я взял зипун и не стал обуваться. Поэтому Косьянкин и встретил меня босого. Он ехал на бричке. Лошади были белые, кованые на передок. Это я увидел, когда схватил на шоссе обледенелую свекловину и сбежал в кювет.
Косьянкин узнал меня, и я узнал его…
Мне пора было ехать. Сюда или туда. Оказывается, одновременно с воспоминанием того, прошлого, я все время подсознательно думал: не повернуть ли назад? Нужно ли мне показываться в Ракитном? Решить это предстояло на выгоне, где в случае надобности можно было развернуть машину. На нем пробивалась трава и четко метились следы тракторных гусениц. Я проехал мимо разрушенной церкви и увидел приземистую поросль калинника, окаймлявшего Ракитянский погост. За двадцать пять лет искривленные колючие деревца не прибавились в росте. Они сплелись верхушками, а между стволов пролегли глубокие канавки, пробитые телятами и овцами: на колючих ветках, начинающих зеленеть, висели клочья красной, белой и черной шерсти. Я не стал заходить на погост, все равно мне не найти было могилу матери: тут надо кланяться одним поклоном всем покойникам со времен основания села. Я поклонился погосту трижды, ощутив знобящий восторг благодарности к самому себе за то, что могу это сделать, что мне оказалось нужным такое здесь, в Ракитном.
Я еще не поднялся с колен, когда рядом с собой за кустами калины услыхал прерывистый, хлюпающе-за-душенный смех и мягкий топот ног. Прыгая по холмикам могил, как по болотным кочкам, по погосту убегали ребятишки — трое мальчишек и одна девочка. Они бежали и оглядывались, прыская, и девочка держала в руках черный резиновый мячик, а один из мальчишек — короткую белую палку: наверно, играли тут в лапту, «мечики» по-здешнему.
— Ну куда вы! Идите сюда! — позвал я.
Они сели на могилу и притихли, потом девочка сказала:
— Побеги к ему ты, Кубарь.
Я сразу догадался, кто из них Кубарь, — тот, что держал било, и это в самом деле оказалось так. Ко мне подошел он смело, вперевалку. Он весь был набит смехом, весь, и оттого шел и глядел на меня вперекось. Все у него косилось от затаенного смеха — плечи, голова, рот, глаза. Ему было лет десять или одиннадцать. На его ногах крепко сидели рыжие юхтовые ботинки. Вельветовые штаны и бобриковый пиджак топорщились ново, — впервые надел, видно.
— Ну чего ты? — спросил я.
— А так…
— Кубарь! — сказал я.
— И пускай… А ты молился тут! — сказал он и засмеялся.
— Ну и что? Молился, — сказал я. — Церкву-то ты разорил? Разорил… И ветряк вон тоже разорил!
— Неш я его разорял? — серьезно сказал Кубарь. — Он сам. От ветру.
— Как же, от ветру… Я лучше тебя знаю, кто его разорил! — сказал я. — Теперь небось рожь в ступах мелете!
— В сту-упах! А лектричка на что?
— Какая лектричка?
— А мельница.
— Где же это она у вас?
— А в восьмой.
— Что в восьмой?
— В бригаде. На покровском дворе…
Я поглядел на крылья ветряка и спросил Кубаря неизвестно зачем:
— Кто ж там… заведует ею?
— Мирошником, что ль? А дед Мирон, — сказал он и цыкнул себе под ноги длинную синюю струю слюны. — Сроду туда не пустит!
— Дед? Чей? — спросил я.
— Останков… Мирон Петрович.
Я посмотрел в лупастые синие глаза Кубаря. Там были смех, любопытство и чистое, ровное донышко ребячьей души.
— Погоди, — сказал я. — Давай сперва посидим… В машине давай посидим. Ладно?
— Ладно, — шепотом сказал Кубарь. Он оглянулся на погост и умело сам открыл дверцу «Волги». Мы посидели минуты две молча, и я спросил последнее, главное:
— Ты давно его видел? Какой он… дед Мирон?
— А лысый.
— Лысый? А где он живет? В каком месте хата его?
— У Черного лога… Новую теперь делает. Под черепицу…
…Их надо было взять — двух мальчиков и девочку, обязательно взять, потому что они стояли рядом с машиной и чуть не плакали, а Кубарь из-за стекла дверцы строил им рожи. Их надо было взять, но я не мог это сделать, потому что «Волга» уже присела на задние колеса и прыгнула вперед, и выгон понесся под нее, и на ухабах и промоинах она отрывалась от земли и летела по воздуху, — я это чувствовал по рулю: его можно было свалить тогда в любую сторону и не изменить направления.
