Я решил, что дело мое тут дохлое, но все же объяснил со своего места, почему не могу снять шляпу.
- У меня там была рана,- сказал я.
- Какая рана? Где?- возвысил он голос.
- На затылке,- сказал я тоже неестественно громко.
- Да вы, собственно, по какому вопросу ко мне?
Он меня не узнавал, просто не запомнил, и я плохо соображал, зачем пошел к нему от дверей не посередине ковра, а по его обочине, кружным путем по паркету, трещавшему под моими ногами, как крещенский снег. Директор кинул на рычаг телефонную трубку, и по его тревожному торканью руки над столом было ясно, что он ищет кнопку звонка.
- Я Кержун, ваш новый сотрудник,- выкрикнул я и остановился в шаге от кресла для посетителей. Стало так тихо, что я слышал стрекот директорских ручных часов. Он что-то сказал, чего я не расслышал, а переспросить не осмелился.
- Садитесь,- предложил он. У него были трудные ореховые глаза с кавказской обезволивающей поволокой, и смотрел он на меня заинтересованно и насмешливо.- Так что с вами случилось, дорогой товарищ Кержун? Бюллетень у вас есть?
Я сказал, что есть.
- Сдайте его в бухгалтерию, приступайте к работе и запомните, пожалуйста, мой совет: если не умеете пить водку, потребляйте квас. В любом количестве!
В туалетной я выкурил две сигареты, потом пошел приступать к работе.
На Вереванне было какое-то диковинное платье, отливавшее роскошной купоросной зеленью. В комнате сладко пахло сырой пудрой и леденцами. Вераванна встретила меня рассеянно-недоуменным взглядом, будто хотела спросить, что мне угодно.
- Велено приступить к работе,- сказал я ей сочувственно, после того как поздоровался.- Вы не находите возможным подать мне руку?
- Кажется, первым протягивает руку мужчина,- заметила она, покосившись на мою шляпу. Я сказал, что, значит, я ошибался, думая на этот счет иначе, и мы, что называется, поручкались ни горячо, ни холодно. Мой стол был завален разным бумажным хламьем, и я прибрал его, сложив бумаги стопками по краям. Вераванна, огородив лицо белыми колоннами рук, чутко прислушивалась к тому, что я делал. По-моему, она читала все ту же рукопись.
- Вам не кажется, что это похоже сейчас на письменный стол Льва Николаевича? Что в Хамовниках? Который с решеткой?- спросил я ее о своем столе.
- Нет, не кажется,- ответила она из-за локтя.
- Жаль,- сказал я немного погодя.- Но вам, конечно, встречались в литературе насмешливые замечания о Толстом - как он выносил по утрам свое ночное ведро?
Она убрала со стола локти и величественно обернулась ко мне вместе со стулом.
- Ну допустим. И что вы хотите этим сказать?
- Я хочу сказать, что это негодовал раб на то, что кто-то брал на себя его обязанности,- сказал я. Ей, конечно, трудно было понять меня в ту минуту,- я ведь разговаривал не с нею, а с собой: мое унизительное поведение в кабинете директора, эти его нелегкие восточные глаза, набитые уверенной независимостью и насмешливостью, мужской и, наверно, искренний совет мне насчет кваса, мои немые и благодарные поклоны ему при уходе,- я опять пошел почему-то не по ковру - все это было до того нехорошо, противно и разорительно, что мне обязательно требовалось обрести себя, прежнего, каким я был на самом деле или старался быть, и ночное ведро Толстого понадобилось мне для самобичевания, только и всего. Но Вереванне трудно было понять это. Ее чем-то встревожил негодующий раб, упомянутый мной, и она, раздумно помедлив, вдруг напрямик спросила, был ли я у директора. Я безразлично сказал, что был.
- Ну и как?
- Что именно?- не захотел я понять ее.
- Побеседовали?
- С обоюдным удовольствием,- сказал я.
- Представляю себе,- проговорила она с усмешкой и огородилась локтями. Я прикинул, как бы подипломатичней спросить у нее о причине отсутствия Лозинской,- то ли назвать ее "коллегой", то ли "вашей подругой", но в это время меня позвали к Владыкину.
