Рассказы для детей младшего возраста.
Нас было трое — Захарка, Фомка и я…
Захарка — это мой товарищ. За одной партой в школе сидим, никогда не разлучаемся.
Фомка — это грачонок, черный-пречерный и гладкий, точно полированный. Грачонка мы с Захаркой за селом нашли, под березой. Он из гнезда выпал. И чтобы грачонок не потерялся, мы ему хвост ножницами чуть-чуть подрезали.
Сперва Фомка всё время лежал, сердито щелкая желтым клювом. Ух, какой прожора был — ему только червячков подавай!
Мы с Захаркой стали грачонка учить ходить. Выпустим во дворе, а он так смешно подпрыгивает, клювом землю роет и роет, точно клад ищет, и хрипло так покрикивает: «Кра, кра, кроа, кроа».
А потом Фомка стал учиться летать: подпрыгнет чуть-чуть и взлетит с криком «гирр-гирр, кверр-кверр», и тут же обратно на землю падает. Видать, силенок маловато, уставал быстро. Ох, и болтунишка был, ни минуты не молчал — прямо оглушал своей болтовней!
Когда Фомка подрос, он стал жадно заглатывать майских жучков, ночных улиток… А как здорово мышей ловил! Увидит мышонка — и за ним. Клювом — цап. Резвый, что кот!
Фомка любил сидеть на моем плече и ворошить волосы. Сидит и перебирает клювом волосы, точно расческой прочесывает. А до чего сердитый был! Увидит кошку во дворе — прямо к ней летит и клювом норовит в нос вдарить, крыльями шумно машет — пугает, значит. Да чего там — кошки! Даже кота Партизана не боялся! Кот такой у нас есть — сибирской породы, мохнатый и гордый. Как-то Фомка с лету уселся Партизану на голову и давай клювом долбить. Наш Партизан сразу важничать перестал от страха и умчался в подполье.
Бывало, если ко мне приходили ребята без обуви, Фомка почему-то сердился и клевал босые ноги. А потом садился на мое плечо и сердито каркал, прижавшись теплым тельцем к щеке.
Как-то мама сказала мне:
— Вот тебе, Вася, рубль, сбегай в хлебный, булку купи.
Я бегу, а за спиной Фомка летит, крыльями хлопает. Ветер в тот день сильный был. Он-то и вырвал из моей руки деньги. Бумажка закружилась в воздухе и застряла на тополе, между ветками.
Чуть я не заплакал с досады: целый рубль потерял!
Но не успел расстроиться, как деньги снова оказались у меня в руке. Это Фомка взлетел на дерево, схватил бумажку клювом и сел на мое плечо. Получай, дескать, свои деньги.
До чего смышленый был этот грачонок, прямо диво!
Мы с Захаркой по арифметике не успевали. И летом, когда шли дожди, мы сидели с ним и арифметикой занимались. Захарка мусолил во рту карандаш, морщился, глядел в потолок, а Фомка заглядывал круглым глазком в его тетрадку, покачивал головой и все время повторял свое «кра», точно сказать хотел: «Ай-ай, какой глупый ты, Захарка, не можешь простую задачку решить!»
Но как-то Фомка исчез. Я подумал: наверное, за село в лесок улетел. Вдруг Захарка прибегает бледный, трясется весь, слезы на рубашку капают, а на ладони неживая черная птица лежит, с хвостом коротким, подрезанным…
— Фомка! — взвыл я.
А Захарка трясет головой и бормочет:
— Я это, Вася, я… Не знал, что Фомка… Из рогатки… нечаянно.
В глазах у меня темно стало, размахнулся я да как наверну Захарке! Первый раз в жизни друга ударил…
А Захарка стоит и только щеку кулаком трет.
…Летние каникулы кончились. Мы с Захаркой сидели в классе теперь на разных местах. А в перемены даже не глядели друг на друга. Только я замечал, что Захарка виновато улыбался и все что-то хотел сказать мне, но, видать, не решался. И еще я заметил: Захарка, как увидит пацана с рогаткой, затрясется весь, кинется отбирать. И как отберет, тут же изломает.
А мне было ой как плохо: никак Фомку не забыть!
…Весной в наш край опять грачей налетело видимо-невидимо. Такой крик подняли, что хоть уши затыкай! А у меня опять сердце болит: Фомку вспомнил.
Как-то вечером к нам в избу вбежал Захарка с плетеной корзинкой в руке. Корзинка была плотно прикрыта тряпкой. Захарка сдернул лоскуток, и я увидел… черного грачонка!
— Это он из гнезда выпал, — тихо сказал Захарка. — Не пропадать же ему, пускай у нас опять Фомка будет…
Вот и стало нас снова трое — Захарка, Фомка и я.
Нашу избу батя поставил на самом краю деревни, у самого леса.
— На краю-то, — говорит, — больше тишины; она густая, — говорит, — хоть ковшом хлебай!
И верно: тишина такая, что слышно как лист шелестит. А уж воздух — не то, что в городе — чистый-чистый, пахучий, будто медовый…
Зимой я в школу хожу в третий класс, в село, а летом — дома, по хозяйству бабке да мамке — она на молочной ферме работает — помогаю: то дров да щепья в избу принесу, то корм для скотины сготовлю, то в огороде овощи полью, а когда время осеннее приходит — по грибы, по ягоды хожу. Хватает работы тоже!
