Миссис Хартл, читая это письмо, разрывалась между противоречивыми желаниями. Все сказанное Полом соответствовало тому, что она сама написала на листке, который по-прежнему носила с собой. Эти слова, переписанные на почтовой бумаге, стали бы самым правильным и самым благородным ее ответом. Ей хотелось быть щедрой. В ней была естественная женская жертвенность. Однако не такую жертву она мечтала принести. Будь он нищ и разорен, она бы охотно разделила с ним свое достояние. Найди она его калекой, или слепым, или страдающим от тяжелой болезни, она бы неусыпно за ним ухаживала. Даже будь он опозорен, она бежала бы с ним в какую-нибудь далекую страну и простила ему любые прегрешения. Ни одна жертва не была бы для нее чрезмерной, знай она, что любима и что Пол ценит ее заботы. Но пожертвовать собой, навсегда устранившись из его жизни, было свыше ее сил. Какая женщина пойдет на такое самоотречение? Отказаться не только от любви, но и от гнева – это было чересчур! Мысль о кротости ей претила. Ее жизнь была не слишком благополучна, но она стала собой, потому что всегда стояла за себя. Неужто теперь она смирится и позволит себя растоптать? Неужто допустит, чтобы он, позабавившись с нею, упорхнул, как пчела, на другой цветок, бросив ее изувеченной и опаленной? Или она слабее даже английских девушек? Разве она всю жизнь не восставала против такой теории смиренной покорности? Миссис Хартл вытащила из бумажника и перечитала листок. В женственной мягкости этих слов было что-то очень притягательное.
Но нет, она его не отправит. Даже переписывать не станет. Так что миссис Хартл дала волю противоположному чувству. Она села за стол и молниеносно начертала следующее:
