Граса, не теряя темпа, успевала делать легкие быстрые вдохи – намеки на наслаждение. Мне никогда не удалось бы спеть эту песню настолько хорошо.
Всего через несколько тактов продюсер улыбнулся и хлопнул в ладоши, утверждая «Воздух, которым ты дышишь» для стороны Б. Десять минут спустя моя первая песня была записана, хотя мое имя на пластинке не обозначили. Когда продюсер спросил о названии, ни Граса, ни мальчики не стали колебаться.
– София Салвадор и «Голубая Луна»! – ответили они почти хором, словно отвечали так всегда.
У Тетушки Сиаты в ту ночь творилось бог знает что. Граса и мальчики исполняли «Дворнягу» и «Воздух» до бесконечности. Худышка притащил из какого-то кабаре двух девиц, которые сидели теперь у него на коленях и целовали его в шею. Кухня, Буниту и Банан, нанюхавшись кокаина, яростно терзали свои инструменты, гоняя песни в таком бешеном темпе, что мне стало тревожно. Маленький Ноэль в конце концов свалился под стол. Я позавидовала ему.
Я старалась вылакать как можно больше пива и тростникового рома в попытке поднять себе настроение. Как ни крути, а мы все-таки записали свою первую пластинку. При моем участии. И все же я чувствовала удовлетворение, но не счастье. В студии я отказалась от своего места рядом с Грасой – и она не запротестовала, а спела даже лучше прежнего. А потом, когда мы шли к Сиате, она и Маленький Ноэль держались за руки. На роде Граса сидела между Худышкой и Кухней и пела, ни разу не взглянув в мою сторону, как будто и песни, и рода всегда были только ее. Обо мне помнил, кажется, только Винисиус – он крепко хлопнул меня по спине, как если бы я была одним из «лунных» ребят.
– Мы записываемся благодаря тебе, – сказал он. – Может, тоже споешь? Без тебя роды не выйдет.
Я уже готова была согласиться, как вдруг пение оборвалось. Граса вышла в центр «лунного» круга и вскинула руки. Худышка спихнул девиц с колен, вскочил и обхватил Грасу за талию. Они двигались с текучей, аккуратной непринужденностью двух кошек, их бедра раскачивались точно в такт. Буниту засвистел. Девицы, поначалу недовольные, захлопали, стали подбадривать танцоров криками. Кухня ускорил темп, потом еще, но Худышка и Граса не сбивались. Из-под их ног летела земля. Граса откинула голову и засмеялась.
Я невольно улыбнулась. Посмотрев на Винисиуса, я увидела, что он тоже улыбается. На его лице была смесь потрясения и благоговения, словно он только что своими глазами увидел русалку, единорога или еще какое-нибудь сказочное существо, о котором в последний раз вспоминал в детстве. Я знала это выражение. Видела у мужчин в заведении Тони. Но Винисиус? У меня внутри что-то увяло и опало, как падает последний лепесток у цветка.
– У тебя вид умирающего от голода, – заметила я, прервав его грезы. – А она – кусок мяса на тарелке.
Винисиус испуганно дернулся.
– Она ужасная эгоистка. Просто уму непостижимо, какая.
– А на черта нам что-то, что постижимо уму? – спросила я.
Винисиус моргнул, объявил, что ему нужно в уборную, и быстро зашагал к домику Сиаты.
– Куда это Динозавр побежал?
Граса скользнула ко мне. Грудь у нее блестела от пота, на платье под мышками темнели пятна.
– Его тошнит от всего этого. Наверное, пошел блевать.
– Мы тут вроде как отмечаем важное событие. – Граса натянуто улыбнулась.
– Ну и отмечайте.
– Трудновато, если ты забилась в угол и сидишь кислая, как монашка в публичном доме.
– Все смотрят только на тебя. Ты ведь этого всегда хотела, да?
– Не ной, Дор. Повеселись хоть раз в жизни. Я же не виновата, что не тебя записали.
– Но ты пальцем не пошевелила, чтобы я осталась рядом с тобой. Вот вам и поддержка. Да ладно. Я все равно не хочу петь всякую заурядную карнавальщину.
– В каком смысле – заурядную? – спросила Граса.
– Простенькие песенки.
– Ты же сама написала эту песню, сестра.
– В точку. И я тебе не сестра.
Музыка оборвалась. Во дворике воцарилась тишина. У Грасы кожа на груди пошла красными пятнами.
– Тряпка несчастная! С тобой радости как на кладбище. И воняешь календулой! Тоска смертная.
Я выдавила смешок.
– Тебе со всеми скучно, потому что ты вся из себя звезда. А знаешь, что будет потом? Потом все тебя бросят.
И я, спотыкаясь, побрела к калитке.
Я шаталась по улицам Лапы, пока не очутилась у забранной железной ставней витрины «Дамского шика». Я нажала кнопку звонка. Наверху зажегся свет. Я сняла берет и пальцами причесалась. Заслонка глазка отъехала в сторону. Повернулась щеколда, и передо мной оказалась Анаис с кувшином воды в руках.
– Я думала, какой-то пьяный развлекается с моим звонком. Хотела привести в чувство.
– Я и есть пьяная.
Свободной рукой Анаис суетливо поправила халат. Вещица тончайшего шелка. Из-под короткого халатика виднелась кружевная комбинация.
– Надо бы вылить это на тебя, – сказала Анаис. – Чтобы ты ушла.
Я вдруг подумала про Худышку, его обаяние, его уверенность в себе. И улыбнулась.
– Хочешь, чтобы я ушла? Я не видела тебя сто лет.
– А где вторая? – Анаис заглянула мне через плечо.
– Ее нет.
– Надо же, какая перемена. Ты всегда или с ней, или с тем музыкантом.
