Стрелка Васильевского острова. Построенный в начале прошлого века огромный прямоугольный корпус бывшего гостиного двора, где в последнее время размещался исторический факультет Ленинградского университета, с начала войны превратился в эвакуационный госпиталь № 1012.
Еще в Кронштадте моряк-хирург, осмотрев мои ноги, снял с них почерневшие ткани, удалил обмороженные ткани на суставах. И вот тогда, на операционном столе, меня охватила тоска. На миг я увидел себя тем беспомощным инвалидом, взывающим к состраданию прохожих, какого доводилось иногда встречать на улицах.
Очевидно разгадав мои мысли, моряк-хирург бодро заметил:
- Э, да ты счастливчик! Легко отделался. Кости есть - мясо нарастет!
Впервые за последние десять - двенадцать суток моряки нас покормили хорошим, а главное, горячим ужином и подкрепили положенным наркомовским пайком. А обмороженных и раненых все подвозили и подвозили. После перевязок, операций и ужина людей тут же отправляли в Ленинград, на Васильевский, где многим прямо с дороги пришлось вновь ложиться на операционный стол.
Так началась для меня госпитальная жизнь в блокированном фронтовом городе. В палате нас было шестеро. Лежали два моряка с тяжелыми ранениями. Одному ампутировали ногу до колена. Он очень мучился, нервничал. Нельзя было оставаться спокойным, глядя на его страдания, и мы чувствовали себя тягостно, пока моряка не перевели в палату к тяжелобольным.
В госпитале, несмотря на все блокадные трудности, обслуживание было исключительным. На всю жизнь осталась благодарная память о хирурге П. Муратове, врачах Грачеве, Булашевиче, медсестре Лобановой, санитарке Дарье Петровой, которую мы уважительно звали тетя Даша. Кормили нас, конечно, по-тыловому. Обычно суп, в котором, как шутили, крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а на второе - небольшой кусочек мяса со свеклой или чечевицей, но поначалу есть не хотелось даже и этого. Все лежали молча, почти не разговаривали. Каждый как бы отключился от внешнего мира, ушел в себя, в свои недуги и переживания, в свои надежды на скорое выздоровление.
Я не столько переживал случившееся (в критический момент диагноз хирурга "кости есть - мясо нарастет" подействовал, пожалуй, лучше многих лекарств), сколько вновь и вновь возвращался памятью к смерти родителей. Меня не переставало преследовать даже во сне то жуткое впечатление от блокадного Ленинграда, которое произвели на меня несколько морозных январских дней, проведенных в городе...
На фронте, до госпиталя, я часто получал письма из дома, где остались отец, мать и сестра. Писал в основном отец. Он всегда был оптимистом и писать старался жизнеутверждающе, с верой в то, что мы вот-вот прорвем блокаду и все наладится. И как бы мимоходом говорил о том, что жить стало тяжело, голодно. Как правило, в конце каждого письма отец воодушевлял меня и всех моих товарищей на стойкость.
А вот в последнем письме, в конце января, хотя и было оно все таким же жизнеутверждающим, руку отца я узнал с трудом. Чувствовалось, что каждая строчка стоила ему немалых усилий.
Я показал это письмо командиру полка, и тот разрешил недельный отпуск проведать родителей. Со мной отпустили еще двух бойцов (фамилии не помню). Получив сухой паек и отпускные билеты-удостоверения, на полковой машине, которая шла на склады за довольствием, мы добрались до Ораниенбаума. На пирсе комендант пристроил нас на Попутную телегу до Кронштадта. Там переночевали у моряков в казарме - они специально выделили комнату для таких, как мы, "транзитных пассажиров".
А вот дальше добираться стало труднее. Шли пешком. На Лисьем Носу переночевали. В первой же избе нас приняли, как родных, напоили кипятком, уложили спать. После нелегкого дня пешего пути было отрадно ощущать заботу и человечность хозяев.
До Старой деревни ехали на чем придется - кто только не останавливался на наше голосование! Далее пошли через Неву по проторенной глубоко в снегу узкой тропинке. И здесь мы увидели то, что вряд ли забудется до конца жизни.
То слева, то справа лежали замерзшие трупы. В морозной тишине, казалось, единственно живым было поскрипывание снега под ногами. Разогретые от быстрой ходьбы наши потные спины под шинелями будто кто окатил ледяной водой, отчего перехватило дыхание. В ясном морозном дне повеяло какой-то жутью.
Возле берега, у проруби, закоченели два трупа с протянутыми к воде руками - так и не дотянулись, а старик, не обращая внимания на замерзших, силился зачерпнуть воды небольшим детским ведерком.
Мы набрали ему воды, и то немногое, что услышали от него по дороге о блокадном городе, не укладывалось в воображении...
Воздушные рабочие войны
Формирование 1-го воздухоплавательного дивизиона аэростатов артиллерийского наблюдения. Немного истории. Мои новые боевые товарищи
Итак, я на Поклонной горе. Шесть сараев - хозяйство воздухоплавателя Вавилонова. Здесь и штаб дивизиона, и место расположения личного состава.
