Как-то летом на рассвете
Заглянул в соседний сад,
Там смуглянка-молдаванка
Собирает виноград.
Я краснею, я бледнею,
Захотелось вдруг сказать:
«Станем над рекою
Зорьки летние встречать».
Раскудрявый клен зеленый, лист резной,
Я влюбленный и смущенный пред тобой,
Клен зеленый, да клен кудрявый,
Да раскудрявый, резной!
А смуглянка-молдаванка
Отвечала сразу в лад:
«Партизанский молдаванский
Собираем мы отряд.
Нынче рано партизаны
Дом покинули родной,
Ждет тебя дорога
К партизанам в лес густой».
Раскудрявый клен зеленый, лист резной,
Я влюбленный и смущенный пред тобой,
Клен зеленый, да клен кудрявый,
Да раскудрявый, резной!
И смуглянка-молдаванка
По тропинке в лес ушла.
В том обиду я увидел,
Что с собою не взяла.
О смуглянке-молдаванке
Часто думал по ночам.
Вновь свою смуглянку
Я в отряде повстречал!
Раскудрявый клен зеленый, лист резной,
Я влюбленный и смущенный пред тобой,
Клен зеленый, да клен кудрявый,
Да раскудрявый, резной!
С изменением статуса полк стал «глазами» не только командующего воздушной армией генерал-лейтенанта Судца, но и командующего фронтом генерала армии Толбухина.
Если раньше большое начальство никогда в полку не бывало, то теперь и командующий фронтом Толбухин, и начальник штаба Бирюзов, и, особенно, начальник разведки генерал Рогов могли запросто заехать в полк, чтобы лично поставить задачу или расспросить вернувшийся из разведки экипаж.
Однажды, читая воспоминания одного армейского разведчика, я наткнулся на упоминание о его встрече с начальником разведывательного управления 4-го Украинского фронта генерал-майором Александром Семеновичем Роговым. Я прочел этот отрывок отцу. Он сразу же оживился, попросил прочесть еще раз.
Как рассказал тогда отец, несмотря на свою грозную должность, Рогов был человеком удивительно тактичным. Был он в возрасте, и за глаза все называли его «стариком».
Иногда он приезжал на аэродром в сопровождении какой-нибудь молоденькой девушки. Но это не была обычная для фронта ППЖ. Девушку прятали от посторонних глаз, а вечером сажали в кабину стрелка-радиста Пе-2 или в качестве пассажира на «Дуглас», и самолет уносил ее в глубокий тыл врага, где в определенном квадрате, иногда на зажженные огни, иногда просто наудачу, ее сбрасывали с парашютом.
Таких девушек отец видел и провожал вместе с Роговым десятками, и ни разу не было «старых знакомых». Для себя отец окрестил эти полеты девушек-разведчиц «полетами в один конец».
О командующем воздушной армией отец отзывался уважительно. Говорил о том, что он был хороший летчик и до конца войны на своем «Бостоне» даже летал на боевые задания.
И тем не менее я оставляю за собой право на собственное мнение. Сослуживец отца уже по дивизии в городе Мары Борис Агапович Кириленко после выхода на пенсию часто бывал у нас дома в Крыму. Как-то он рассказал мне о командующем 4-й воздушной армией генерале Науменко.
К Борису Агаповичу я отношусь с огромным уважением и верю ему безоговорочно. Как я понял с его слов, командующего воздушной армией панически боялись все. Случайная встреча на аэродроме могла обернуться незаслуженным оскорблением, гауптвахтой, штрафбатом. И потому, когда становилось известно, что на аэродром прилетал Науменко, все старались спрятаться куда только можно.
Ничего подобного о командующем 17-й воздушной армией я не слышал ни разу.
В мемуарах Константина Симонова упоминается о его встрече с Судцом, когда тот еще командовал воздушным корпусом. Симонов попросил разрешения слетать в составе одного из экипажей на бомбежку нефтепромыслов Румынии. На эту просьбу Судец отреагировал довольно грубо и посоветовал журналисту убраться подальше.
Как впоследствии писал сам Симонов, уже потом он узнал, что попал к Судцу в далеко не лучшее время. Потери летавших в Румынию бомбардировщиков были страшные, и потому объяснять столичному корреспонденту, что он не может отправить его на верную смерть, Судец попросту не стал.
В семидесятых годах долгое время на телевидении работала диктором милая ведущая Татьяна Судец. Каждый раз, когда она называла свою фамилию, у нас в комнате наступала тишина, как будто бы отцу передают привет с той далекой войны.
